Глава 33. Большой шлем
Отец позвонил утром.
Изабель несколько секунд смотрела на экран, прежде чем принять вызов.
За окном Монако уже было слишком ярким для такого раннего часа: белые фасады, море, куски неба между зданиями и ощущение, что город специально делает вид, будто сегодня будет красивый день, а не три часа, за которые у людей могут сломаться недели работы.
— Ты уже на трассе? — спросил отец.
Голос у него был спокойный. Не мягкий — пока нет. Но спокойный так, будто он заранее решил не превращать разговор в проверку.
— Ещё нет, — сказала Изабель, прижимая телефон плечом и застёгивая часы. — Через двадцать минут выезжаю.
— Хорошо. Значит, успел.
Она замерла у стола.
— Успел что?
На той стороне повисла короткая пауза. Она почти увидела, как отец смотрит куда-то в сторону, подбирает слова и сердится на себя за то, что это вообще приходится делать.
— Сказать тебе это до того, как все вокруг начнут говорить слишком много.
Изабель медленно опустилась на край кровати.
— Пап.
— Ты на своём месте, Изабель, — сказал он. Не торжественно. Не красиво. Просто ровно. — Что бы сегодня ни случилось.
Она посмотрела на лежащую рядом командную рубашку Mercedes, на пропуск, на открытую папку с заметками по старту и первый сектор, который ночью снился ей дважды.
— Даже если мы можем всё испортить в самом начале?
Отец чуть выдохнул. Если бы она не знала его так хорошо, решила бы, что это почти смех.
— Особенно тогда. Когда всё хорошо, люди и сами знают, где стоять.
Изабель опустила глаза.
Комната вдруг стала тише. Не по звуку — где-то за стеной хлопнула дверь, снизу проехала машина, телефон всё ещё тёплым прямоугольником лежал в ладони. Но внутри стало иначе. Как будто кто-то на секунду убрал лишний шум из головы.
— Ты сейчас говоришь как отец или как человек, который слишком долго работал в паддоке? — спросила она.
Отец тихо хмыкнул.
— Пожалуй, и как отец, и как человек из паддока. Сегодня это одно и то же.
И вот теперь она улыбнулась.
— Очень содержательно.
— Я стараюсь.
Он помолчал, потом добавил уже чуть суше, будто слишком долго держаться в тепле было для него неудобно:
— Не позволяй мыслям о поуле превратить гонку во что-то большее, чем она есть. Это всё ещё старт, шины, трафик и семьдесят восемь кругов.
— Спасибо. Почти стало легче.
— Я не обещал, что будет легче.
— Да, — сказала Изабель, вставая. — Это было бы подозрительно.
Они ещё несколько секунд молчали. Раньше она бы первой закончила разговор, чтобы не дать ему стать неловким. Сегодня почему-то не стала.
Отец сказал:
— Позвони после гонки. Не сообщением.
Она сглотнула.
— Хорошо.
— И... Изабель?
— Да?
— Я буду смотреть.
Она не сразу ответила. Просто кивнула, хотя он не мог этого увидеть.
— Знаю.
Когда вызов закончился, она ещё минуту стояла посреди номера, держа телефон в руке.
Потом выдохнула, взяла пропуск и пошла в паддок.
В Mercedes старались не произносить это вслух.
Именно поэтому Софи, конечно, произнесла.
— Теоретически, — сказала она у стола с кофе, держа планшет в одной руке и стакан в другой, — если он сегодня выиграет, сохранит лидерство на всех кругах и заберёт быстрый круг, это будет Большой шлем в Монако.
Эдриан даже не поднял головы от монитора.
— Спасибо, Софи. Ничего так не расслабляет перед стартом, как список исторических последствий.
— Я сказала «теоретически».
— В Формуле-1 слово «теоретически» обычно означает «сейчас кто-то сглазит».
Изабель взяла стакан с водой и посмотрела на Софи.
— До флага не произносим.
— Что именно не произносим? — спросил Кими, появляясь у входа в инженерную зону.
Судя по лицу, он услышал достаточно, чтобы понять: от него что-то скрывают, а значит, это обязательно надо вытащить на поверхность.
Изабель не моргнула.
— Ничего.
— Ужасный ответ.
— Самый безопасный.
Кими подошёл ближе, уже в комбинезоне, но ещё без балаклавы. Волосы у него были чуть влажные, взгляд — живой, но в нём не было вчерашнего послеквалификационного сияния. Поул уже стал не событием, а задачей. В Монако это происходило быстро.
— Если вы обсуждали, как мне не испортить день, я могу уйти и сделать вид, что не слышал.
— Мы обсуждали, как всем нам не испортить день, — сухо сказал Эдриан. — Ты просто самый заметный способ.
Кими кивнул.
— Почётно.
Изабель посмотрела на него внимательнее. Он улыбался, но пальцы правой руки чуть терли шов на рукаве — быстро, почти незаметно. У него всегда была эта маленькая лишняя энергия перед большим моментом. Не страх. Не суета. Просто тело пыталось куда-то деть то, что нельзя было выпустить в словах.
Она подошла к нему, когда остальные на секунду отвлеклись на экран.
— Макс снаружи будет давить сразу, — сказала она тихо. — Льюис тоже не будет смотреть на тебя из вежливости. Первый круг — не место, где нужно доказывать, что вчерашний поул был не случайностью.
Кими опустил взгляд на неё.
— Я думал, это уже доказано.
— Вот именно. Поэтому не надо повторять.
Он чуть усмехнулся.
— Ты сегодня очень строгая.
— У меня гонка в Монако.
— У меня тоже.
— Тогда мы оба страдаем по расписанию.
Кими открыл рот, явно готовый ответить чем-то легким, но не стал. Несколько секунд он просто смотрел на неё — не как на стратега, не как на человека с графиками, а чуть прямее.
— Ты в порядке? — спросил он вдруг.
Изабель моргнула.
— Я?
— Да.
Она почти сказала «конечно». Уже почувствовала это слово на языке — привычное, гладкое, бесполезное.
Но утром отец сказал: когда всё хорошо, люди и сами знают, где стоять.
— Да, — ответила она. Потом добавила — Волнуюсь.
Кими улыбнулся не сразу. Сначала только выдохнул, будто эта честность попала ему в грудь мягче, чем он ожидал.
— Хорошо.
— Хорошо?
— Значит, не только мне.
Она чуть качнула головой.
— Кими, ты стартуешь с поула в Монако. Было бы странно, если бы ты сейчас не волновался.
— Я не волнуюсь, — сказал он слишком быстро.
Изабель подняла бровь.
— Конечно.
— Ладно, немного.
— Уже ближе к правде.
— Не привыкай.
— Поздно.
Он усмехнулся, и в этот момент Эдриан позвал его к машине. Разговор закончился сам, не успев стать чем-то опаснее.
Но когда Кими уходил, он обернулся и сказал:
— Первый круг. Без доказательств.
— Именно.
— А после первого?
Изабель посмотрела на него и впервые за утро позволила себе улыбнуться.
— После первого обсудим.
Старт в Монако всегда выглядел так, будто город на секунду задерживает дыхание вместе с машинами.
Изабель сидела на стенке, наушники плотнее обычного прижимались к голове, пальцы лежали у клавиш, но не двигались. Перед ней были тайминг, стартовая сетка, карты, температура, прогнозы по трафику, сценарии на первый круг и одно простое знание: всё это может потерять смысл за первые пять секунд.
Красные огни.
Тишина в теле.
Старт.
Кими сорвался чисто.
Не идеально красиво — чисто. Достаточно, чтобы закрыть внутреннюю линию, не распахнуть дверь для Льюиса, не дать первому повороту стать чужой историей.
А потом на другом экране вспыхнуло движение, не похожее на обычную борьбу.
— Макс медленный, — сказал Эдриан. — Макс медленный. Похоже, проблема.
Изабель на секунду увидела Red Bull, теряющий темп, и тут же заставила себя вернуться к Mercedes.
— Кими, не смотри назад, — сказала она в радио. Голос получился ровным, хотя внутри всё ещё двигалось слишком быстро. — Твоя гонка впереди. Чистый первый сектор.
— Понял.
И он действительно не посмотрел назад.
Это было первое, что она запомнила.
Не сход Макса. Не шум, который прокатился по гаражу. Не то, как быстро в эфире пошли чужие сообщения. А то, что Кими не дернулся. Не позволил исчезновению главного соперника превратить гонку в облегчение раньше времени.
Первые круги он проехал так, будто не брал Монако силой, а аккуратно убеждал его отступить на несколько сантиметров.
Льюис держался позади. Не близко, но достаточно, чтобы о нём нельзя было забыть. Ferrari в зеркалах всегда значила больше, чем просто красная машина на тайминге. Особенно здесь, где любое маленькое преимущество могло стать вечным, если трасса закрывалась перед тобой.
— Отрыв три и две, — сказал Эдриан через несколько кругов. — Темп хороший. Не гоняемся за быстрым кругом сейчас.
— Понял, — ответил Кими.
Изабель смотрела на секторные. Он ехал не на эмоции. Это было заметно. Вчерашний поул не превратил его в мальчика, который поверил, что город теперь его. Он работал. Поднимал отрыв, но не рвал шины. Брал время там, где машина соглашалась, и не пытался спорить там, где Монако ставило стену слишком близко.
На десятом круге отрыв уже стал достаточно большим, чтобы кто-то в гараже начал дышать чуть свободнее.
Изабель — нет.
— Кими, по температуре всё в окне, — сказала она. — Не начинай искать лишнее в третьем секторе. То, что есть, работает.
— Ты сегодня опять запрещаешь мне веселиться?
— Я сегодня защищаю твой воскресный вечер.
— Тогда продолжай.
Он сказал это легко, но без шутки.
Эдриан покосился на неё.
— Воскресный вечер — новая стратегическая метрика?
— Очень важная, — ответила Изабель, не отрываясь от экрана.
— Добавим в отчёт.
Гонка на какое-то время стала почти странной. Кими впереди, Льюис позади, Аджар удерживает себя в борьбе так уверенно, что в гараже Mercedes его фамилию начали произносить не как случайность, а как факт. Пиастри сидел дальше. Джордж пытался прорваться из своей шестой позиции в день, который и без того начался для него слишком тяжело.
А потом пришёл первый штраф.
Льюис — превышение скорости на пит-лейне.
Эдриан коротко сказал:
— Хэмилтон, пять секунд.
Изабель кивнула. Не потому, что это ничего не меняло. Потому что слишком рано было позволять себе считать подарок подарком.
Через несколько минут штраф прилетел Джорджу.
В гараже стало тише.
— Расселл, пять секунд, — сказал кто-то позади.
Изабель не повернулась. Только увидела на отдельном экране машину Джорджа и сжала зубы.
— Он будет оспаривать? — спросила она.
— Уже говорит, что лимитер был включен, — ответил Эдриан. Голос у него стал площе. — Проверяют.
В чужом канале прорвался голос Джорджа — сухой, сдержанный, от этого почти хуже:
— Я включил лимитер до линии. Проверьте ещё раз.
Изабель не могла ему ответить. Это был не её канал, не её момент, не её гонка. И всё равно она услышала в этом не просто жалобу. Слишком много накопилось за последние недели, чтобы любое «проверьте» звучало только технически.
— Кими, продолжаем по плану, — сказала она, возвращаясь к своему. — Информация по штрафам не меняет твою гонку.
— Принял.
Он не спросил про Джорджа.
Может, потом спросит.
Может, уже понял, что сейчас нельзя.
На двадцать седьмом круге на тайминге появилась строчка, от которой у Изабель на секунду похолодели пальцы.
Берман — сход.
Она видела это боковым зрением. Олли сошёл.
Телефон лежал у неё в кармане.
Она не достала его.
Потому что Кими в этот момент подходил к трафику.
Потому что Mercedes вёл Монако.
Потому что её жизнь снова выбрала за неё, кто может подождать.
— Всё нормально? — тихо спросил Эдриан, не глядя на неё.
Слишком много он слышал. Слишком многое замечал.
— Да, — сказала Изабель и сама услышала, что ответ вышел слишком быстрым.
Эдриан ничего не сказал. Только передвинул к ней экран с трафиком.
Вот за это она его иногда ненавидела меньше.
Кими строил отрыв почти так же, как строят стену: круг за кругом, без лишней красоты, но с упрямой точностью.
Потом что-то щёлкнуло в радио.
— Есть странное ощущение по мотору на подъёме, — сказал он.
Изабель замерла.
Одно слово.
Странное.
В Монако этого хватало, чтобы внутри всё стало холодным.
Эдриан уже смотрел данные.
— Параметры чистые. Повтори, где именно?
Кими коротко объяснил. Голос спокойный, но Изабель уже слышала в нём ту тонкую грань, где пилот начинает прислушиваться к машине сильнее, чем к трассе.
Она нажала радио.
— Мы видим. Пока всё нормально. Не начинай искать проблему там, где её нет.
Пауза была меньше секунды.
— Я и не начинал.
— Тогда хорошо. Продолжай делать то, что делаешь.
Через круг он поставил лучший круг.
Эдриан медленно повернул голову.
— Мнимая проблема ушла?
Изабель наконец позволила себе короткую улыбку.
— Испугались.
Но гонка не собиралась оставлять им чистую историю.
Штрафы пошли один за другим. Пит-лейн стал не дорогой спасения, а ловушкой с линейкой, где за десятые километра в час люди теряли всё. Хэмилтон, Пиастри, Гасли, Колапинто, другие — эфир наполнялся короткими сообщениями, и каждое звучало почти абсурдно. Слишком много нарушений. Слишком маленькие превышения. Слишком большая цена.
А потом Джордж заехал.
И не отбыл штраф.
Сначала это было просто внутреннее сообщение. Потом — тревожная пауза. Потом — подтверждение.
Проезд через пит-лейн.
Изабель закрыла глаза на полсекунды.
Когда открыла, Кими всё ещё был впереди.
Монако всё ещё было Монако.
Гонка всё ещё требовала от неё быть здесь.
— Джордж? — спросил Кими через несколько кругов, будто всё это время держал вопрос в себе.
Эдриан посмотрел на неё.
Она нажала радио.
— У него проезд по пит-лейну за неверно отбытый штраф. Мы разберём после гонки. Сейчас твоя задача — не дать этому дню забрать ещё и твою гонку.
Он молчал.
Потом:
— Понял.
Больше ничего.
Именно поэтому она почти уверена была: он понял слишком много.
На шестидесятом круге всё рухнуло в первый раз.
Стролл разбил машину в последнем повороте.
Сначала жёлтые. Потом машина безопасности. Потом поток сообщений, в котором слишком быстро возникали слова «мусор», «барьер», «проезд через пит-лейн», «разрыв сокращается».
Кими потерял преимущество, которое строил почти всю гонку.
Тридцать секунд перестали быть тридцатью секундами.
В гараже Mercedes никто не сказал вслух то, что подумали все.
Изабель смотрела на экран, пока машины собирались в более плотный порядок, и чувствовала, как усталость впервые за день пытается прорваться наружу.
— Это смешно, — сказал Кими в радио.
Не зло.
Скорее устало. Почти неверяще.
— Что именно? — спросила она, хотя ответ знала.
— Я строил эту гонку кругов шестьдесят, а теперь у нас всё заново.
— Не всё, — сказала она. — У тебя всё ещё лидерство. Машина целая. Голова на месте.
— Последнее спорно.
— Я проверю после финиша.
Он выдохнул коротко, и в этом выдохе почти был смех.
— Хорошо.
Но гонка не закончилась.
После рестарта Леклер разбил Ferrari там же. Камера поймала красную машину у стены, обломки, маршалов, жесты, и в этот раз стало ясно быстрее: просто машина безопасности не хватит.
Красный флаг.
Гараж Mercedes будто выдохнул и одновременно напрягся сильнее.
Красный флаг в конце гонки — это не пауза. Это способ заставить всех пережить воскресенье заново, только уже с мокрыми от адреналина руками.
Кими вернулся в пит-лейн. Машины остановились. Люди вокруг двигались быстро, но в этом движении было что-то нереальное, будто все временно оказались внутри чужого сна. Почти вся гонка уже была позади. И вдруг — ещё один старт. С места.
Изабель сняла гарнитуру на секунду, провела ладонями по лицу и снова надела её.
Эдриан стоял рядом, руки на поясе, глядя на экраны.
— Восемь кругов, — сказал он.
— Да.
— Первый поворот с Льюисом рядом.
— Да.
— Чудесно.
— Ты сегодня очень позитивный.
— Я стараюсь соответствовать ситуации.
Она почти улыбнулась, но не успела.
Кими снова вышел на связь.
— Иззи.
— Я здесь.
На секунду ей показалось, что это прозвучало не совсем как рабочая фраза.
Или ей просто очень хотелось так услышать.
— Что у нас? — спросил он.
Она посмотрела на экраны. На Льюиса. На Аджара. На Пиастри. На порядок рестарта. На все возможные варианты, где эта гонка ещё могла сломаться.
— Восемь кругов, — сказала она. — Не семьдесят восемь. Не вся история сезона. Восемь.
Он молчал.
— Старт чистый, первый поворот без лишнего. Если Льюис будет рядом, закрываешь, но не режешь сам себе траекторию. После этого — ритм. Ты уже выиграл эту гонку один раз. Теперь просто сделай это ещё раз.
Пауза.
— Просто?
— Нет.
Он тихо усмехнулся.
— Уже лучше.
Эдриан наклонился к своему микрофону:
— Температуры в рабочем окне. Сцепление после паузы будет хуже, чем хочется. Не бросай машину в первый поворот. У нас нет запасного Монако.
— Принял, — сказал Кими.
Изабель добавила тише:
— Кими.
— Да.
— Ты справишься.
Он не ответил сразу.
Потом очень коротко:
— Знаю.
И вот это, почему-то, было сильнее любых обещаний.
Второй старт оказался чище, чем она боялась.
Кими удержал лидерство в первом повороте. Льюис попытался прижаться, но не получил достаточно пространства, чтобы превратить попытку в удар. На стенке кто-то выдохнул вслух. Изабель не выдохнула. Пока нет.
— Хорошо, — сказал Эдриан. — Теперь довези.
— Ещё восемь кругов были пять секунд назад, — отозвался Кими. — Теперь уже семь.
— Считай сам, если такой умный.
Изабель не удержалась.
— Не спорьте во время Большого шлема, пожалуйста.
Тишина.
Потом Кими:
— Что?
Эдриан медленно закрыл глаза.
— Хоторн.
Изабель поняла, что сказала это вслух, только когда было поздно.
— Ничего, — быстро сказала она. — Едь.
Кими рассмеялся.
Коротко. Сбито. Прямо на рестарте в Монако, после красного флага, с Льюисом позади.
— Поздно, — сказал он. — Теперь я знаю.
— Значит, тем более не испорти.
— Очень вдохновляет.
— Я стараюсь.
Эта крошечная глупость спасла её больше, чем должна была. Потому что последние круги всё равно стали невыносимыми. Льюис держался рядом, но не достаточно. Гасли всё ещё держался на третьем месте, хотя после двойного штрафа над ним уже висела угроза потерять подиум в итоговой классификации, а Аджар ехал сразу позади, к результату, который ещё утром казался бы слишком смелой идеей. Джордж после штрафного проезда по пит-лейн был слишком далеко. Олли — уже вне гонки. Монако оставляло за собой след из чужих штрафов, разбитых машин и разрушенных надежд.
А впереди Кими ехал так, будто всё это наконец стало тише.
Последний круг.
Последний сектор.
Изабель смотрела на экран и уже не пыталась делать вид, что это просто работа.
Могла бы.
Наверное.
Назвать это командной гордостью. Удовлетворением за стратегию. Уважением к пилоту, который выдержал день. Всё это было бы правдой.
Но не всей.
Потому что гордость не заставляет искать человека глазами раньше, чем он успел снять шлем.
Гордость не делает чужое дыхание в радио таким важным.
И если быть честной — а сегодня честности было слишком много, чтобы уворачиваться от неё до вечера, — дело уже давно было не только в работе.
Кими пересёк линию.
Гараж взорвался.
— Победа! — голос Эдриана сорвался на редкость сильно. — P1, Кими! Ты выиграл Монако!
В радио было несколько голосов сразу. Крики, смех, кто-то из команды, Тото, механики. Изабель услышала не всё. Только собственный пульс и потом голос Кими — слишком живой, слишком настоящий, почти неверящий.
— Мы сделали это?
— Сделали, — сказала она, и голос у неё предательски дрогнул. — Поул, лидерство, быстрый круг, победа. Большой шлем.
На этот раз уже официально.
Кими молчал секунду.
Потом выдохнул:
— Боже.
И вдруг рассмеялся. Не как лидер чемпионата. Не как человек, который только что вошёл в историю. А как девятнадцатилетний парень, которого радость наконец догнала быстрее любых камер.
— Боже, мы реально сделали это.
Изабель закрыла глаза на секунду.
— Да.
И улыбнулась так, что заболели щеки.
У табличек всё было слишком ярким.
P1. P2. P3.
Кими остановил машину у первой таблички и несколько секунд просто сидел внутри. Потом выбрался, поднялся на Halo, поднял руки — и шум ударил в него так, будто Монако наконец вспомнило, что сегодня не только разрушало чужие гонки, но и дарило кому-то невозможное.
Льюис подошёл к нему первым. Обнял, хлопнул по спине, что-то сказал на ухо. Кими кивнул, улыбаясь так широко, что лицо у него стало почти мальчишеским. Аджар рядом выглядел ошеломлённым и счастливым одновременно.
Изабель стояла у ограждения Mercedes и смотрела.
Не как на картинку.
Как на человека.
Софи рядом уже что-то снимала на телефон, параллельно ругаясь с кем-то из медиагруппы и смеясь.
— Я сейчас скажу ужасную вещь, — сказала она.
— Не сейчас, — ответила Изабель, даже не повернувшись.
— Нет, именно сейчас. Кажется, кто-то забрал его полотенце.
Изабель наконец посмотрела на неё.
— Что?
Софи показала глазами в сторону зоны у табличек, где люди двигались слишком хаотично, камеры ловили всех сразу, а у маркера P1 действительно будто чего-то не хватало.
— Полотенце. Белое. Было. Теперь нет.
— Софи, он только что выиграл Монако.
— И потерял полотенце. История сама себя не напишет.
Изабель посмотрела на неё, потом на Кими, который в этот момент явно вообще не подозревал о существовании полотенец как класса предметов.
— Не говори ему до подиума.
— Конечно, — сказала Софи слишком быстро.
— Софи.
— Что? Я профессионал.
— Именно поэтому я переживаю.
На подиуме Кими всё ещё выглядел так, будто его собственная победа происходит чуть быстрее, чем он успевает её проживать. Гимн, кубок, Льюис рядом, Аджар на третьей ступени, камеры, шампанское. Кими поднял трофей, и Mercedes внизу закричали так, что Изабель на секунду перестала слышать собственные мысли.
Шампанское полетело почти сразу.
Льюис не пожалел Кими вообще. Аджар сначала пытался быть аккуратнее, потом сдался. Кими смеялся, кашлял, отворачивался, сам обливал всех, и в какой-то момент поймал взгляд Изабель внизу.
Она стояла не в первом ряду, но достаточно близко.
Он увидел её.
Улыбка стала другой.
Не меньше. Просто точнее.
Она подняла большой палец.
Кими показал на неё кубком, как будто это было совершенно нормальное действие на подиуме Монако.
Эдриан рядом пробормотал:
— Если он уронит трофей, я уйду в отпуск.
— Ты не умеешь отдыхать, — сказала Изабель.
— Тогда просто уйду.
Командное фото у гавани должно было быть аккуратным.
Сначала так и было.
Mercedes собрались плотной, мокрой, счастливой массой у воды. Кими в центре, Тото рядом, механики, инженеры, Софи с телефоном, Эдриан с видом человека, который уже предчувствует проблему. Изабель оказалась сбоку, потому что всегда оказывалась сбоку, когда можно было не попадать в центр.
Фотограф кричал, чтобы все смотрели в камеру.
Кто-то сзади кричал: «В воду!»
Кими поднял руки.
— Нет, — сказал он слишком громко и слишком весело. — Я победитель. Меня нельзя.
Это была ошибка.
Потому что через две секунды его уже толкнули.
Он успел только развернуться с выражением возмущённого предательства, потом с громким всплеском исчез в гавани.
Mercedes взорвались смехом.
Потом кто-то прыгнул следом. Потом ещё. Потом кто-то толкнул Марко Антонелли, и Кими, только что вынырнувший, заорал что-то по-итальянски так счастливо, что перевод был не нужен.
Изабель смеялась, прижимая телефон к груди, пока не поняла, что Кими выбирается обратно.
Мокрый.
Сияющий.
Опасный.
— Нет, — сказала она сразу, отступая на шаг.
Он улыбнулся.
— Что нет?
— Даже не думай.
— Я уже думаю.
— Я в форме.
Кими посмотрел на свою мокрую форму, потом на неё.
— Я тоже.
Эдриан, стоявший рядом и делавший вид, что он не участвует в этом цирке, совершил стратегическую ошибку: усмехнулся.
Кими заметил.
— Коул!
— Нет, — сказал Эдриан.
— Да.
— Я твой инженер.
— Сегодня ты плавательный объект.
Через секунду Эдриан оказался в воде с таким выражением лица, которое Изабель точно собиралась вспоминать в тяжёлые брифинги.
Она смеялась уже в голос.
И именно поэтому не успела отойти дальше.
Кими повернулся к ней.
— Кими, — сказала она предупреждающе.
— Иззи.
— Нет.
— Ты сама говорила: доводить до конца.
— Я говорила про гонку!
— Я расширил применение.
— Кими!
Он подхватил её так быстро, что она успела только вцепиться в его плечо одной рукой и попытаться ударить его по спине другой.
— Я тебя убью!
— После воды!
— Антонелли!
Команда орала так, будто это был второй финиш.
Кими прыгнул.
Холод ударил сразу. Вода закрыла уши, глаза, воздух, весь Монако, все штрафы, красные флаги, тайминги, графики, Большой шлем, отца, Олли, Джорджа, всё — на одну невозможную секунду.
Потом они вынырнули.
Изабель откашлялась, убрала мокрые волосы с лица и посмотрела на Кими.
Он смеялся так, что едва держался на воде.
— Ты мёртв, — сказала она, но сама смеялась слишком сильно, чтобы угроза получилась убедительной.
— Это лучшая смерть.
— Ужасная.
— Историческая.
— Ненавижу тебя.
— Не верю.
Вот это было опасно.
Не фраза. То, как он её сказал.
Легко. Смеясь. Но слишком уверенно для человека, которого она только что пообещала убить.
Изабель брызнула в него водой.
— Не наглей.
— Поздно, — сказал он.
И снова засмеялся.
После гавани мир стал мокрым.
Мокрые волосы. Мокрая форма. Мокрая команда. Мокрый Эдриан, который обещал внести всех в технический отчёт, хотя даже у него на лице держалась улыбка. Мокрый Кими, которому кто-то наконец сунул полотенце.
— Это моё? — спросил он, подозрительно глядя на ткань.
Софи, проходившая мимо, мгновенно оживилась.
— Сложный вопрос.
Изабель закашлялась от смеха.
Кими посмотрел на них обеих.
— Что?
— Ничего, — сказала Изабель.
— Ужасный ответ номер два за день.
— У тебя был длинный день. Переживёшь.
— Где моё полотенце?
Софи уже снимала.
— О, вот теперь хорошо.
— Софи, нет, — сказала Изабель.
— Софи, да, — сказал Кими, внезапно очень серьёзно глядя в камеру. — Если кто-то видел моё полотенце, пожалуйста...
— Нет, — перебила Изабель, забирая у него край полотенца. — Мемы после душа.
— Ты не даёшь мне жить.
— Я сохраняю тебе репутацию.
— После того как меня бросили в гавань?
— После того как ты бросил в гавань половину команды.
Он хотел возразить, но не нашёл аргумента.
— Справедливо.
Позже, когда шум немного спал, Изабель нашла телефон сухим только благодаря тому, что Софи, оказывается, выхватила его у неё за секунду до прыжка.
На экране уже было сообщение от Олли.
Олли:
Поздравь его. Это было сильно.
Изабель смотрела на фразу дольше, чем надо.
Потом написала:
Изабель:
Ты как?
Ответ пришёл почти сразу.
Олли:
Цел. Злой. Машины сегодня со мной не дружат.
Она прикусила губу.
Изабель:
Я видела.
Олли:
Ты была немного занята тем, что твой пилот выиграл Монако.
Она не сразу ответила.
Олли:
Это не упрёк, Иззи.
Потом ещё одно:
Олли:
И да, если тебя тоже кинули в воду, спасай телефон.
Она посмотрела на мокрые рукава, на капли на полу, на Кими, который в нескольких метрах спорил с Софи о полотенце.
Изабель:
Телефон спасли. Меня — нет.
Олли:
Значит, праздник удался.
Она улыбнулась.
Не широко.
Но по-настоящему.
И в этот момент Кими подошёл ближе, уже в сухой куртке Mercedes поверх мокрой одежды, с волосами, которые всё равно торчали во все стороны.
— Олли? — спросил он.
Изабель не стала делать вид, что не поняла.
— Да.
— Он в порядке?
— Злой. Целый.
Кими кивнул.
— Передай, что мне жаль за его гонку.
— Передам.
Он посмотрел на неё внимательнее.
— И что он был быстрым до того, как день решил быть идиотским.
Изабель подняла глаза.
— Ты сейчас очень дипломатичен для человека, который пять минут назад искал полотенце как смысл жизни.
— У меня много сторон.
— Я заметила.
Они оба замолчали.
Шум команды был совсем рядом, но вокруг них на секунду образовалось маленькое пустое место. Не тихое полностью. Просто своё.
Изабель вдруг почувствовала, как сильно замёрзла. Не до дрожи, но тело наконец вспомнило, что радость не отменяет мокрую форму и вечерний воздух.
Кими заметил быстрее, чем она хотела.
— Ты дрожишь.
— Нет.
— Иззи.
— Немного.
Он снял с себя сухую куртку и накинул ей на плечи раньше, чем она успела отказаться.
— Не спорь.
— Это твоя куртка.
— Я заметил.
— Ты мокрый.
— Уже поздно беспокоиться о моей сухости.
Она хотела фыркнуть, но вместо этого просто вцепилась пальцами в край куртки. От неё пахло шампанским, морской водой и чем-то тёплым, почти невозможным после такого дня.
Кими стоял рядом, не касаясь её.
Потом всё-таки протянул руку — будто хотел убрать мокрую прядь с её щеки, но остановился раньше. Неуверенно. Почти смешно для человека, который только что выиграл Монако и прыгал в гавань с людьми на плече.
Изабель посмотрела на его руку.
Потом сама взяла его за пальцы.
Не крепко.
Не навсегда.
Просто взяла.
Кими замер.
На этот раз он не пошутил сразу.
— Сегодня это было не только работа, — сказала она.
Фраза вышла тише, чем хотелось. Но достаточно отчётливо.
Кими посмотрел на неё так, будто всё вокруг снова стало тише: команда, гавань, камеры, чужие голоса, мокрый Монако, потерянное полотенце, Большой шлем.
— Я знаю, — сказал он.
Она выдохнула почти со смехом.
— Ты не должен был отвечать так быстро.
— Почему?
— Потому что теперь я выгляжу медленной.
У него дрогнула улыбка.
— Ты не медленная.
— Очень спорно. Я шла к этой фразе полсезона.
— Неправда.
— Кими.
— Ладно, может быть, немного.
Он чуть сильнее сжал её пальцы. Не настолько, чтобы это стало обещанием. Но достаточно, чтобы она почувствовала: он тоже не отпускает сразу.
— Я тоже не знал, как сказать, — признался он.
Изабель посмотрела на него.
Он отвёл взгляд первым, и в этом было больше честности, чем если бы он выдержал его идеально.
— В машине проще, — сказал он. — Там ты говоришь, что делать. Я делаю. Всё понятно.
— Очень романтичное описание.
— Я стараюсь.
— Плохо.
— Я знаю.
Они оба тихо рассмеялись, и смех снял с момента лишнюю тяжесть, оставив только то, что действительно было важно: мокрые руки, чужая куртка на её плечах, пальцы, которые никто не спешил разжимать, и день, слишком большой, чтобы уместиться в одну победу.
Где-то позади Софи крикнула:
— Кими! Ещё одно фото!
Он не сразу повернулся.
— Мне надо.
— Я знаю.
— Ты придёшь?
Изабель посмотрела на его руку в своей. Потом на него.
— Через минуту.
Кими кивнул.
Не отпустил сразу.
Потом всё-таки отпустил.
И, прежде чем уйти, сказал почти шёпотом:
— Большой шлем.
Она улыбнулась.
— Не произноси. Сглазишь задним числом.
— Уже поздно.
— Именно поэтому молчи.
Он рассмеялся и пошёл обратно к команде — мокрый, счастливый, слишком живой для всех заголовков, которые о нём уже писали.
Изабель осталась на месте, в его куртке, с телефоном в руке и солью на губах.
На экране снова загорелось сообщение от отца.
Видел. Позвони, когда сможешь. Не сейчас. Проживи сначала.
Она прочитала его дважды.
Потом убрала телефон.
За спиной смеялась команда. Впереди Кими снова звали фотографироваться. Где-то в стороне Джордж стоял с правильной улыбкой и пустыми глазами, и этот разговор ещё ждал. Олли был в телефоне — живой, тёплый, злой на свой день и всё равно нашедший место для её радости.
Монако не стало проще после флага.
Просто некоторые вещи наконец получили имена.
Не все.
Не окончательные.
Но достаточно настоящие, чтобы Изабель впервые за очень долгое время не попыталась сразу спрятать их обратно в работу.