Глава 32. Длинная суббота
Пятница не закончилась тишиной.
Она просто дала Изабель десять минут у воды, половину круассана, Олли рядом и странное ощущение, что мир действительно может подождать, если не отвечать ему сразу.
А потом Монако, конечно, забрало всё обратно.
Гараж, мониторы, графики, короткие сообщения, чужие голоса, которые проходили через наушники быстрее, чем мысли успевали стать мыслями. Ferrari в пятницу выглядели уверенно — слишком уверенно для команды, которая ещё пару дней назад праздновала победу в Канаде. Леклер дома был не просто быстрым, он был каким-то естественным продолжением этой трассы. Льюис тоже не отставал. Макс, как всегда, держался рядом — достаточно близко, чтобы его нельзя было вычеркнуть ни из одного расчёта.
Mercedes не провалился.
Но Монако редко требовало провала, чтобы испортить настроение. Здесь хватало ощущения, что ты чуть не там. Чуть шире. Чуть позднее. Чуть больше просишь от машины, чем она готова дать.
Изабель вернулась в гараж после своей короткой паузы с Олли, уже зная, что телефон лежит в кармане с непрочитанным ответом в голове, хотя на сообщение Кими она всё-таки ответила.
Позже.
Не сразу.
Я не исчезла. Была на воздухе.
Ответ пришёл почти мгновенно.
В Монако воздух дорогой. Надо было предупредить.
Она тогда улыбнулась в темноту экрана и не стала отвечать больше. Не потому, что не хотела. Потому что если начать, можно было опять не заметить, как разговор станет слишком лёгким, почти привычным, а всё привычное между ними в последнее время почему-то становилось опасным.
Утром субботы Кими появился в гараже с мокрыми после душа волосами, в командной футболке и с видом человека, который уже успел проснуться, поесть и морально поспорить с трассой.
Изабель стояла у стола с распечатками по шинам, когда он остановился рядом.
— Воздух вчера был хороший?
Она не сразу подняла глаза.
Сначала подумала, что он действительно спрашивает о погоде. Потом увидела его лицо.
Слишком невинное.
— Нормальный, — сказала она, возвращаясь к бумагам.
— Значит, исчезновение было оправдано.
— Я не исчезала.
— Конечно, — Кими потянулся за бутылкой воды, открутил крышку и, сделав глоток, посмотрел на неё поверх бутылки. — Ты просто стратегически перестала отвечать.
Изабель медленно повернула голову.
— Ты теперь будешь использовать против меня мои же формулировки?
— Да.
— Плохо.
— Почему?
— Потому что я использую их лучше.
Он тихо фыркнул, но не ушёл. Несколько секунд они стояли рядом, как будто разговор уже закончился, но что-то ещё осталось между ними — недосказанное, не требующее немедленного ответа, но достаточно заметное, чтобы Изабель слишком сильно почувствовала, как у неё лежит ручка в пальцах.
Кими посмотрел на распечатку.
— Что сегодня?
— Не врезаться в стены.
— Очень подробный план.
— Я могу расписать по секторам.
— Не надо, — он сделал ещё глоток воды. — Так звучит достаточно страшно.
Изабель хотела ответить, но в этот момент Эдриан прошёл мимо, не останавливаясь, только бросил:
— Если вы закончили обмениваться прогнозами по воздуху, у нас через двадцать минут брифинг.
Кими посмотрел ему вслед.
— Он всегда всё слышит?
— К сожалению, да.
— Удобно для инженера.
— Ужасно для людей.
Эдриан, уже у выхода, поднял руку, даже не оборачиваясь.
— Эй, я всё ещё слышу.
Кими усмехнулся, а Изабель всё-таки улыбнулась. Ненадолго. Почти сразу спрятала это в бумаги, потому что день только начинался, а Монако не давало роскоши быть мягкой слишком долго.
Третья практика началась без особой драмы.
Что в Монако само по себе было почти подозрительно.
Первые круги ушли на проверку, на осторожное знакомство с тем, как трасса проснулась после ночи. Камеры скользили по узким улицам, по барьерам, по машинам, которые казались слишком большими для этого города. Изабель стояла за спинами инженеров и смотрела, как цифры постепенно складываются в картинку.
Ferrari всё ещё выглядели сильными, но уже не недосягаемыми.
Это было первое, что она отметила.
Второе — Кими звучал иначе.
Не расслабленно. Нет. В Монако расслабленность была почти преступлением. Но в его голосе ушла пятничная попытка спорить с машиной за каждый сантиметр. Он стал точнее. Короче. Будто наконец перестал ругаться с трассой и начал её слушать.
— Баланс лучше, — сказал он после очередного круга, и шум мотора под его голосом на секунду сделал фразу рваной. — Вход всё ещё острый, но машина держит. Особенно после тоннеля.
Эдриан смотрел на секторы, не моргая.
— Принял. Не проси от неё больше на следующем. Нам нужен чистый повтор, не круг для плаката.
— А если получится и то, и другое?
— Тогда мы все сделаем вид, что так и планировали.
Изабель посмотрела на температуры шин, потом на мини-сектора. Всё было аккуратно. Почти слишком аккуратно для Кими, который обычно чувствовал момент и начинал тянуть из него ещё чуть-чуть.
Она нажала радио.
— Шины в окне. Но перед последним сектором не перегрей задние. Если хочешь прибавить, делай это на выходах, не через стену.
В радио щёлкнуло дыхание.
— Очень скучный план.
— Зато с машиной в конце.
— Это важно?
Эдриан, не включая радио, сухо сказал рядом:
— Спросите у бухгалтерии.
Изабель едва заметно улыбнулась.
— Да, Кими. Это важно.
— Принял, — сказал он, и в этот раз без лишней шутки.
Круг начал складываться не сразу.
В первом секторе он не был волшебным. Просто чистым. Машина прошла первые повороты без лишней борьбы, без резкого движения, от которого у инженеров обычно менялись лица. Во втором секторе Кими добавил — не грубо, не в стену, а так, будто наконец понял, где трасса готова отдать ему время. На выходе из тоннеля Изабель поймала себя на том, что задержала дыхание.
Глупо.
Она видела сотни кругов. Она не должна была задерживать дыхание от каждого быстрого сектора.
Но Монако делало с людьми странные вещи.
Кими пересёк линию.
Время появилось на экране.
Первый.
В гараже не взорвались. Это была не квалификация, не гонка, не флаг. Но воздух всё равно изменился. Кто-то коротко хлопнул ладонью по столу. Эдриан только кивнул, будто именно этого и ожидал, хотя Изабель видела, как у него на секунду расслабились плечи.
— P1, — сказал он в радио. — Хороший круг.
Пауза.
— Просто хороший? — спросил Кими.
— Не заставляй меня быть эмоциональным.
— Поздно. Я уже почувствовал тепло.
— Это перегрев задних, — спокойно вставила Изабель.
Кими рассмеялся коротко, прямо в радио, и смех тут же исчез под шумом двигателя.
— Убиваете момент.
— Спасаем машину, — сказал Эдриан.
— Всегда одно и то же.
Изабель смотрела на таблицу. Леклер позади. Льюис рядом, но позади. Джордж четвёртый, не плохо — но уже достаточно далеко, чтобы это чувствовалось.
Пока всё было хорошо.
Именно поэтому тревожно.
Красный флаг появился на экране раньше, чем Изабель поняла, кто стоит у стены.
Сначала — жёлтые сектора. Потом красный. Потом камера дёрнулась на Haas, застрявший у ограждения, с повреждённой задней частью.
Она ещё не увидела фамилию, но уже почему-то знала.
Берман.
Воздух в гараже не изменился для всех. Для Mercedes это было внешнее событие: чужая машина, чужая сессия, чужие механики, которые сейчас будут считать минуты и детали. Но Изабель на секунду перестала слышать, что говорит один из инженеров позади.
На экране Олли выбрался из машины.
Цел.
Он стоял у барьера, в шлеме, жестом показывал маршалам, что всё нормально. Машина выглядела хуже, чем он. Значит, правда нормально.
Изабель всё равно сжала телефон в кармане.
— Он вышел, — сказал Эдриан рядом, не глядя на неё.
Она повернула голову слишком резко.
— Что?
— Берман. Вышел сам, — Эдриан смотрел на экран так, будто говорил исключительно техническую информацию. — Значит, с ним всё в порядке.
Изабель несколько секунд смотрела на него.
— Я видела.
— Хорошо.
Он не добавил ничего. Не посмотрел многозначительно. Не усмехнулся. Просто вернулся к данным, оставив ей возможность сделать вид, что она не выбилась из ритма.
Она была за это благодарна.
Сессия остановилась, потом снова запустилась уже обрезанной, нервной, с финальными попытками, в которых всем внезапно стало теснее. Кими остался наверху. Ferrari не смогли перебить. Mercedes записал себе маленькую победу перед квалификацией.
Изабель написала Олли только после того, как сессия закончилась.
Изабель:
Ты цел?
Ответ пришёл не сразу.
Она успела снять гарнитуру, положить её на стол, услышать, как Эдриан кому-то объясняет по настройкам задней оси, и только потом телефон завибрировал.
Олли:
Да.
Она посмотрела на это короткое «да» и нахмурилась.
Изабель:
Точно?
Олли:
Иззи, я цел. Машина пострадала сильнее.
Она выдохнула.
Потом набрала:
Изабель:
Ты шутишь, значит, жив.
Олли:
Я шучу, потому что иначе начну материться.
Изабель несколько секунд держала телефон в руке.
Написать «приходи, если надо» было слишком много. Написать «всё будет нормально» — слишком пусто. Написать «не переживай» — вообще преступление против здравого смысла.
Она набрала:
Изабель:
Тогда матерись аккуратно. Тебе ещё квалифицироваться.
Ответ пришёл почти сразу.
Олли:
Какая забота.
Изабель:
Это была техника безопасности.
Олли:
Конечно.
Она заблокировала телефон и убрала его в карман, но уже через секунду почувствовала на себе взгляд.
Кими стоял у входа в инженерную зону с полотенцем на шее и бутылкой воды в руке. Он не мог видеть экран. Не должен был знать, кому она писала. Но, кажется, иногда для Кими было достаточно увидеть её лицо.
— Он в порядке? — спросил он.
Изабель на мгновение застыла.
Потом кивнула.
— Да.
Кими отпил воды.
— Хорошо.
Он сказал это просто. Без подкола, без лишнего тона. И от этого почему-то стало сложнее.
— Твой круг был хороший, — сказала она, слишком быстро возвращаясь к безопасному.
Кими посмотрел на неё чуть внимательнее.
— Просто хороший?
— Не начинай.
Он улыбнулся.
— Поздно. Я уже почувствовал тепло.
Она не удержалась и закатила глаза.
— Это был перегрев задних.
— Очень жестоко.
— Очень профессионально.
— Иногда одно и то же.
И он ушёл на разбор, оставив её с ощущением, что день только что сделал ещё один маленький поворот, который не появится ни в одном тайминге.
Джордж после третьей практики был слишком спокойным.
Не собранным — собранным он умел быть красиво, почти без усилий. Сейчас было иначе. В нём появилась жёсткость, которая не помогала держать спину ровно, а будто сдавливала её изнутри.
Он стоял у стены в глубине гаража, листал что-то в телефоне и не сразу заметил Изабель. Или заметил, но сделал вид, что нет.
Она увидела экран только краем глаза: заголовок про Mercedes, Расселла, Кими, будущее, Макса, контрактные варианты. Один из тех паддочных текстов, которые всегда выглядели как сплетня, пока не начинали жить собственной жизнью.
Джордж выключил экран слишком резко.
— Не читай это сейчас, — сказала Изабель.
Он медленно поднял взгляд.
— А когда?
Она остановилась рядом.
— Никогда тоже вариант.
Джордж усмехнулся. Без веселья.
— Хороший совет. Очень практичный.
— Практичный совет: не открывать паддочные слухи между FP3 и квалификацией.
— Это уже не слухи, если все об этом говорят.
— Все говорят обо всём.
— Не обо всём пишут, что тебя можно заменить на Макса, если ты не справляешься со своим напарником.
Фраза вышла ровнее, чем должна была. Слишком ровно. И именно поэтому Изабель не стала отвечать сразу.
Она посмотрела на него внимательнее: не на лицо Джорджа Расселла, пилота Mercedes, который должен был уметь выдерживать давление, а на человека, который стоял в гараже после Канады, после схода, после чужих выводов, после того, как его напарник только что возглавил третью практику в Монако.
— Тебе сейчас нужен не этот текст, — сказала она наконец.
— А что? Очередная фраза про то, что сезон длинный?
— Нет.
Он ждал.
Изабель скрестила руки на груди, потому что иначе хотелось сделать что-нибудь лишнее: забрать телефон, закрыть вкладки, отгородить его от шума. Но Джорджу не нужно было, чтобы его спасали от интернета. Ему нужно было не остаться в нём одному.
— Тебе нужен круг, — сказала она.
Он моргнул.
— Серьёзно?
— Да.
— Это ты всем сегодня говоришь?
— Тем, кому нужно.
Джордж отвёл взгляд в сторону боксов, где механики работали вокруг машины Кими. Несколько секунд он молчал, а когда заговорил, голос стал тише.
— Я не понимаю, почему не получается.
Это было сказано почти без защиты.
И поэтому — хуже любого раздражения.
— В начале сезона всё было... не легко, но понятно, — продолжил он, глядя куда-то мимо неё. — Я делал то, что делаю всегда. И это работало. P1, P2, нормальный ритм, нормальные сессии. А теперь я как будто сажусь в ту же машину, делаю то же самое, и она... — он замолчал, сжал губы. — Не знаю. Не отвечает.
Изабель не стала говорить, что он всё равно быстрый. Не стала говорить, что шестым быть не стыдно. В Монако, рядом с напарником на вершине таблицы, все такие фразы звучали бы как пластырь на трещину в карбоне.
— Значит, не делай сегодня выводов о себе, — сказала она. — Делай выводы о машине.
Джордж посмотрел на неё.
— А если дело во мне?
— Тогда тем более не делай выводы сейчас.
Он тихо выдохнул. Почти смех, но не совсем.
— Ты сегодня очень строгая.
— Монако располагает.
— А если я не соберу этот круг?
Она выдержала его взгляд.
— Тогда будешь собирать следующий.
— Так просто?
— Нет. Но это лучше, чем читать, кому ты теперь мешаешь.
Он отвернулся первым.
В гараже кто-то позвал его к инженерам. Джордж не сразу пошёл. Секунду стоял, как будто хотел сказать что-то ещё, потом только кивнул.
— Спасибо.
— Не за что.
— Нет, — он посмотрел на неё через плечо. — Есть за что. Просто я пока не в настроении признавать.
Изабель впервые за разговор чуть улыбнулась.
— Запишу как прогресс.
— Только не в отчёт.
— Поздно. Уже внесла.
Он почти усмехнулся.
И ушёл к машине.
Квалификация в Монако всегда начиналась раньше зелёного сигнала.
Она начиналась в лицах механиков, которые двигались чуть быстрее обычного. В том, как пилоты говорили меньше. В инженерах, которые проверяли одно и то же по два раза. В том, как даже воздух в гараже становился гуще, будто трасса уже протянула внутрь свои стены и поставила их между людьми.
Изабель надела гарнитуру и сразу почувствовала, как всё лишнее отпустило.
Внутри остались тайминги, шины, трафик, зазоры, голос Эдриана и машина с номером двенадцать.
Q1 прошёл нервно.
Не драматично для Mercedes, но Монако не нуждалось в драме, чтобы держать пальцы на горле. Трафик мешал всем, кто-то портил подготовку, кто-то ругался на прогрев, кто-то выезжал слишком близко к чужому быстрому кругу. На экране появлялись жёлтые мини-сектора, исчезали, снова появлялись. Радио оживало короткими вспышками чужого раздражения.
Кими прошёл.
Джордж прошёл.
Изабель увидела Бермана внизу таблицы — девятнадцатый — и почти сразу услышала голос Кими.
— Что впереди?
Она моргнула.
Слишком коротко, чтобы кто-то заметил.
— Чисто до тоннеля, — сказала она в радио. — Но не тяни подготовку. За тобой собирается группа.
Вот так это работало.
Чужая боль могла подождать, если в наушниках был её пилот.
Эта мысль не понравилась ей.
Но она была правдой.
Q2 стал уже честнее. Машины сбросили лишнюю осторожность, трасса начала отдавать время тем, кто не просил слишком грубо. Ferrari оставались рядом. Макс перестал выглядеть пятым. Хаджар неожиданно цеплялся за верхнюю часть таблицы. McLaren были не там, где привыкли быть, но достаточно близко, чтобы их нельзя было списывать.
Джордж звучал сухо.
— Машина не поворачивает так, как я прошу, — сказал он своему инженеру, и Изабель услышала это краем, через общий шум, не в своём канале. — Я не могу довериться входу.
Его голос не сорвался. Даже наоборот: он стал настолько ровным, что это было хуже раздражения.
Кими тем временем начал попадать.
Не каждый круг. Не идеально. Но всё чаще именно туда, куда нужно. В Монако это было видно не только по времени — по тому, как машина переставала выглядеть большой. Как будто пилот наконец убеждал город, что ему можно проехать.
— Баланс лучше, — сказал он после выезда в Q2. — Не идеал, но я могу с этим работать.
— Это всё, что мы хотели услышать, — ответил Эдриан. — Следующий круг — без лишнего в первом секторе.
— Ты тоже?
— Что я?
— Все сегодня против первого сектора.
Изабель нажала радио раньше, чем успела решить, стоит ли.
— Мы не против первого сектора. Мы против твоей привычки решать там судьбу мира.
Пауза.
Эдриан рядом медленно повернул голову к ней.
Кими молчал секунду.
Потом в радио коротко выдохнул смех.
— Принял. Судьбу мира оставим на Q3.
— Лучше оставь её вообще, — сказал Эдриан. — У нас нет для неё комплекта шин.
Кими прошёл дальше.
Джордж тоже.
Перед Q3 Кими сидел в машине почти неподвижно.
Только пальцы на руле двигались едва заметно, будто он прокручивал круг в голове не по картинке, а по ощущению. Где можно раньше открыть газ. Где нельзя жадничать. Где стена делает вид, что дальше, чем есть. Где Монако любит забирать у людей уверенность на ровном месте.
Изабель стояла рядом с мониторами и смотрела не на него, а на данные. Так было проще.
Потому что если смотреть на него слишком долго, можно было забыть, что это квалификация, а не что-то более личное.
Кими поднял визор.
— Иззи.
Она обернулась.
Он не улыбался.
— Что?
— Скажи что-нибудь раздражающее.
Эдриан, стоявший рядом, даже не поднял головы.
— Наконец-то официальный запрос по профилю.
Изабель посмотрела на Кими.
— Зачем?
— Помогает.
Она хотела съязвить. Правда хотела. Но он смотрел на неё слишком серьёзно для шутки.
Поэтому она подошла ближе. Не вплотную, но так, чтобы ему не пришлось вылавливать её голос из всего гаража.
— Не ищи поул в первом повороте, — сказала она. — Собери то, что уже есть.
Кими смотрел на неё через открытую часть шлема. Взгляд был тёмный, сосредоточенный, почти неподвижный.
— Это не раздражающее.
— Подожди, пока попробуешь выполнить.
У него дрогнул уголок рта.
— Вот теперь да.
Эдриан наклонился к радио:
— Выезд через двадцать секунд.
Кими опустил визор.
Мир снова стал машиной, трассой и временем.
Первый быстрый круг в Q3 дал им P1.
Ненадолго.
На экране сменились времена. Ферстаппен оказался рядом. Леклер — рядом. Льюис — тоже там, где нельзя было спокойно дышать. Кими сидел в боксах, пока механики готовили последнюю попытку, и весь гараж Mercedes жил в том странном состоянии, когда ты уже сделал многое, но этого всё равно может не хватить.
— Макс улучшает, — сказал кто-то справа.
Изабель не повернула голову. Видела.
Сектор за сектором.
Ферстаппен шёл быстро. Не красиво — эффективно. Так, как он умел: без лишнего шума, без подарков, без ощущения, что ему нужно спрашивать разрешения у трассы.
Время появилось на экране.
Выше Кими.
Гараж не издал ни звука.
Иногда тишина была громче любого крика.
— У нас есть круг, — сказал Эдриан.
Кими уже выезжал.
Изабель смотрела на температуру шин, на трафик, на зазор впереди. Всё было не идеально. Но достаточно.
В Монако часто больше и не давали.
— Трафик чистый до третьего сектора, — сказала она в радио. Голос получился ровным. Почти чужим. — Подготовка нормальная. Не перегрей перед быстрым.
— Принял, — коротко ответил Кими.
Эдриан добавил:
— Последняя попытка. Режим подтверждён.
Пауза.
Кими не ответил.
Изабель нажала радио.
— Кими.
— Да.
— Собери то, что уже есть.
Он молчал секунду.
— Понял.
И поехал.
Первый сектор загорелся зелёным.
Не фиолетовым. Зелёным. Чистым, аккуратным, без жадности, которая ломает круг раньше, чем он начался. Изабель почувствовала, как у неё внутри что-то начало стягиваться в тугой узел.
Второй сектор.
Сильнее.
На мониторе цифры изменились, и кто-то за её спиной едва слышно выдохнул. Эдриан не двигался вообще. Словно если он повернёт голову или моргнёт слишком заметно, круг рассыплется.
Камера поймала машину после тоннеля. Кими прошёл туда так, будто город на секунду действительно стал шире. Не намного. На те самые сантиметры, которые отличали поул от второго места.
Третий сектор.
Изабель смотрела на экран и не слышала ничего, кроме собственного пульса.
Финишная линия.
Время.
1:12.051.
P1.
Сначала она не нажала радио.
Секунда ушла просто на то, чтобы поверить, что цифры не изменятся обратно.
— P1, — сказал Эдриан, и даже его голос не сразу стал обычным. — Поул. Ноль ноль сорок три до Макса.
В радио было тихо.
Потом Кими выдохнул. Не крикнул, не закричал сразу, не взорвался. Просто выдохнул так, будто весь круг наконец вышел из тела.
— Вот это был круг.
Изабель нажала кнопку.
— Да, — сказала она. — Именно тот.
И только после этого гараж взорвался.
Кто-то закричал. Механики бросились к барьеру. Эдриан резко снял гарнитуру, потом, кажется, вспомнил, что ещё рано праздновать, и надел обратно. Изабель стояла у монитора, смотрела на P1 рядом с фамилией Антонелли и не могла перестать видеть не цифру, а тот момент перед выездом.
Собери то, что уже есть.
Он собрал.
И это было приятно.
Кими вылез из машины уже другим.
Не потому, что стал старше за один круг. Это было бы слишком красиво и неправдиво. Он всё ещё был Кими: с мокрыми волосами, горящими глазами, слишком живой улыбкой и руками, которые не знали, куда деть адреналин.
Но что-то изменилось.
Может быть, в том, как он шёл к команде. Не как человек, которому просто повезло попасть в окно. А как пилот, который в самый нужный момент взял то, что должен был взять.
Изабель стояла чуть в стороне, пока механики хлопали его по плечам, пока камеры пытались поймать первую реакцию, пока кто-то уже говорил про «магический круг» и «Монако». Она не лезла вперёд.
Кими сам нашёл её взгляд.
Конечно.
Он сказал что-то Эдриану, коротко обнял одного из механиков, потом всё-таки подошёл к ней. Не слишком близко — камер было слишком много. Но достаточно, чтобы между ними снова появилась эта тонкая линия, где работа почти становилась личным разговором.
— Твоя фраза меня раздражала весь круг, — сказал он.
Изабель скрестила руки на груди.
— Какая именно? У меня сегодня был выбор.
— Про «собери то, что уже есть».
— И?
Кими провёл ладонью по волосам, оставляя их ещё более беспорядочными.
— Очень раздражала.
— Помогла?
Он посмотрел на неё. Улыбка появилась не сразу — сначала только в глазах.
— Очень раздражала, — повторил он.
Изабель чуть наклонила голову.
— Я приму это как благодарность.
— Принимай как хочешь.
Он хотел сказать ещё что-то. Она видела это по тому, как он задержался, как чуть сменил вес с одной ноги на другую, как взгляд на секунду ушёл к её рукам и вернулся обратно.
Но их уже позвали.
Фотографии. Интервью. Взвешивание. Протокол. Всё то, что немедленно забирало пилота после поула, пока он ещё не успел понять, где заканчивается круг и начинается остальной мир.
Кими шагнул назад, но перед тем как уйти, сказал тише:
— Ты была права.
Изабель не успела ответить.
И, может быть, хорошо.
Потому что ответ всё равно получился бы слишком рабочим. Или слишком честным. А сегодня она не была уверена, что сможет выбрать безопасную середину.
В коридоре было громче. Команда праздновала поул, кто-то смеялся, кто-то звал Кими на очередное интервью, кто-то обсуждал старт, шины, Макса на второй позиции, Льюиса и Леклера позади. Мир уже бежал дальше.
Изабель на секунду прислонилась плечом к стене.
Потом достала телефон.
Сообщений от Олли не было.
Она сама написала:
Изабель:
Ты где?
Ответ пришёл через минуту.
Олли:
За Haas. Делаю вид, что не хочу провалиться сквозь землю.
Она посмотрела на экран и впервые за несколько часов рассмеялась.
Изабель:
Не уходи далеко.
Олли:
Это угроза?
Изабель:
План.
Она нашла его в Haas, у узкого прохода, где было меньше людей и больше случайных ящиков, кабелей и какой-то технической ерунды, которую все обходили так, будто она была частью архитектуры.
Олли стоял у стены с бутылкой воды в руке и смотрел в телефон. Выглядел не разбитым. Скорее злым на себя, но уже уставшим злиться.
— Я не буду спрашивать, как ты, — сказала Изабель вместо приветствия.
Он поднял голову.
— Прогресс.
— Я быстро учусь.
— Сомнительно. Ты всё равно сейчас начнёшь.
— Нет.
Он прищурился.
— Тогда зачем пришла?
Изабель огляделась.
Тут не было ничего красивого. Ни воды, ни огней, ни вида на яхты. Просто кусок служебной зоны, где пахло резиной, пылью и горячим воздухом.
— Тебя взбодрить.
Олли моргнул.
— Что?
— Ты слышал.
— Нет, я услышал, но не понял.
— Это разные вещи.
— Иззи, — он медленно опустил бутылку. — Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно.
Он посмотрел на неё так, будто она внезапно заговорила на языке, которого он не учил.
— И как именно ты собираешься меня взбодрить?
— Пока думаю.
— Обнадёживает.
— Не мешай процессу.
Она достала телефон, включила фронтальную камеру и подняла его чуть выше.
Олли отступил на полшага.
— Нет.
— Да.
— Что ты делаешь?
— А на что похоже?
— На то, что поул Mercedes ударил по тебе сильнее, чем по всем нам.
— Неправильно. Я пытаюсь тебя развеселить.
— Селфи?
— Селфи с человеком, у которого лицо «не подходить без кофе и сочувствия».
Олли посмотрел на неё.
Потом на телефон.
Потом снова на неё.
— Это худшая поддержка в моей жизни.
— Неправда. Ты просто ещё не видел фото.
— Я уже боюсь.
— Хорошо. Значит, работает.
Она встала рядом и сделала такое серьёзное лицо, будто они фотографировались на пропуск FIA после нарушения регламента. Олли сначала держался. Правда держался: смотрел в камеру с мрачным видом человека, которого заставили участвовать в преступлении против достоинства.
Потом Изабель, не меняя выражения лица, сказала:
— Если ты сейчас не улыбнёшься, я подпишу: «очень серьёзный гонщик в естественной среде».
Олли дёрнулся.
Сначала просто уголком губ.
Потом сдался.
— Ты ужасная.
— Смотри в камеру.
— Я не хочу.
— Это часть терапии.
— У тебя нет лицензии.
— Есть. На странный анализ и сомнительные методы поддержки.
Он рассмеялся — коротко, почти против воли, но достаточно громко, чтобы один из сотрудников Haas обернулся.
Изабель быстро сделала фото.
На снимке она выглядела слишком серьёзной, Олли — пойманным между раздражением и смехом, а сзади в кадр попал какой-то ящик с наклейкой, который делал композицию ещё хуже.
Идеально.
— Покажи, — сказал Олли, уже улыбаясь, хотя пытался спрятать это за недовольством.
Она повернула экран.
Он посмотрел.
Молчание длилось секунды три.
— Удали.
— Нет.
— Иззи.
— Это исторический документ.
— Это компромат.
— На обоих. Очень честно.
Он забрал у неё телефон не грубо, скорее автоматически, чтобы приблизить экран. Их пальцы на секунду коснулись, и оба сделали вид, что ничего не произошло. Очень синхронно. Слишком синхронно.
Олли вернул телефон первым.
— Ты правда странная, — сказал он тише.
— Я предупреждала.
— Нет, ты обычно это скрываешь лучше.
— День тяжёлый. Маски падают.
Он посмотрел на неё уже без улыбки, но и без прежней закрытости.
— У тебя день хороший.
Она поняла, о чём он.
Поул Кими.
Mercedes.
Её работа.
Её пилот.
Его P19.
Его авария.
Два разных дня, которые почему-то встретились в этом проходе.
— У меня день разный, — сказала она.
Олли опустил взгляд.
— Он взял поул?
— Да.
— Конечно.
В этом «конечно» было не про Кими. Не совсем. Больше про то, что у кого-то сегодня всё сложилось, а у него — нет. Про то, как сложно не сравнивать, даже когда сравнение бессмысленно.
Изабель убрала телефон в карман.
— Олли.
— Я не злюсь на него.
— Я знаю.
— И на тебя не злюсь.
— Я знаю.
— Просто сегодня... — он замолчал, подбирая слово, но не нашёл нормального и махнул рукой. — Мерзко.
— Да.
Он посмотрел на неё и слабо усмехнулся.
— Опять честная поддержка.
— Я могу соврать.
— Не надо.
Они стояли рядом у стены, и шум Монако доходил сюда глухо, как через закрытую дверь. Где-то дальше праздновали поул. Где-то Джордж разбирал круги, которые не сложились. Где-то Кими давал интервью и, наверное, говорил про «магический круг», хотя для Изабель он был не магическим.
Он был собранным.
Разница казалась важной.
— Пойдём, — сказала она вдруг.
Олли нахмурился.
— Куда?
— Покажу тебе кое-что.
— Что?
— Не знаю ещё. Найдём.
— То есть план отсутствует?
— План — идти.
— Гениально.
— Спасибо.
Он всё ещё выглядел подозрительно, но уже не таким тяжёлым, как десять минут назад.
— А если я не хочу?
Изабель посмотрела на него внимательно.
— Тогда останемся здесь, и я сделаю ещё одно фото.
Олли тут же оттолкнулся от стены.
— Идём.
— Видишь, мотивация работает.
— Шантаж работает.
— В автоспорте это называется стратегия.
— Ужасная стратегия.
— Зато эффективная.
Они пошли по узкому проходу не в сторону яхт и красивых видов, а куда-то между служебными зонами, лестницей, ограждением и куском города, который не попал бы ни в один проморолик Монако. Олли шёл рядом, плечом почти задевая её плечо, и не говорил ничего какое-то время.
Изабель тоже молчала.
Иногда не нужно было подбирать правильные слова.
Иногда достаточно было просто вытащить человека из угла, где он собирался ненавидеть себя до вечера.
— Иззи, — сказал Олли спустя минуту.
— М?
— Фото правда не выкладывай.
Она посмотрела на него с самым невозмутимым лицом.
— Посмотрим по твоему поведению.
Он застонал.
— Ты невозможная.
— Сегодня да.
Он покачал головой, но уже улыбался.
Не полностью. Не так, будто день перестал быть плохим. Нет. Машина всё ещё была разбита, квалификация всё ещё была провальной, воскресенье всё ещё начиналось почти из хвоста.
Но он улыбался.
И Изабель почему-то почувствовала, что это тоже был круг, который нужно было собрать.
Не быстрый.
Не идеальный.
Просто нужный.
Вдалеке всё ещё шумел поул Кими. Монако светилось, теснилось, давило стенами и чужими ожиданиями. Завтра всё снова станет гонкой, стратегией, стартом, шинами, невозможными обгонами и решениями, которые нельзя будет отложить.
Но сейчас Олли шёл рядом и пытался отобрать у неё телефон, чтобы удалить дурацкое селфи.
Изабель держала телефон выше, смеялась и уворачивалась, почти врезавшись плечом в стену.
— Осторожно, — сказал он, тут же придерживая её за локоть.
Она замерла на полсекунды.
Он тоже.
Пальцы на её рукаве задержались чуть дольше, чем требовалось.
Потом Олли отпустил.
— В Монако стены близко, — сказал он, делая вид, что это просто замечание.
Изабель посмотрела на него.
— Я заметила.
— Не доказывай им ничего.
Она усмехнулась.
— Это моя фраза.
— Я учусь у лучших.
На этот раз она не нашла, что ответить сразу.
И это было нормально.
Потому что день уже был слишком полон фраз, которые надо было сказать вовремя. А здесь можно было просто идти рядом, держать телефон подальше от Олли, слушать его возмущение и чувствовать, как где-то между плохой квалификацией, дурацким фото и случайным касанием появляется что-то тихое.
Не ответ.
Не выбор.
Просто ещё одна линия, которую нельзя было вычеркнуть из расчётов.