Глава 25. Обычные дни
После Майами база Mercedes казалась слишком тихой.
Не в буквальном смысле. Тишины там не было никогда: двери открывались и закрывались, кто-то проходил по коридорам с ноутбуком под мышкой, в переговорках уже снова говорили о Канаде, инженеры спорили над графиками, где каждая линия выглядела так, будто могла испортить кому-то неделю. В кофейной зоне кто-то слишком громко смеялся, принтер в конце коридора жевал бумагу, а на экранах всё ещё крутили вырезки с прошедшей гонки.
Но после Майами всё равно казалось, что звук стал другим.
Без музыки клуба. Без влажного ночного воздуха. Без глухого баса за стеклом. Без Кими, стоящего рядом на террасе с кремом на воротнике и этим коротким, почти тихим: «Потом услышал».
Изабель пришла на базу раньше, чем было нужно.
Серое британское утро встретило её мелким дождём, который даже дождём назвать было стыдно после майамского воскресенья. Просто воздух был влажный, небо — низкое, парковка — тёмная и скучная. Всё выглядело так, будто за океаном вообще ничего не происходило. Никакой победы. Никакого подиума. Никаких танцев, радио, коробки передач, дождя, который всё не начинался.
Она остановилась у входа, поправила сумку на плече и зачем-то проверила телефон.
Ничего срочного.
Только сообщение от Софи в командном чате: «Если кто-то сегодня скажет "Майами был лёгким уик-эндом", я увольняюсь эмоционально. Физически пока нет».
Изабель улыбнулась и убрала телефон.
Внутри пахло кофе, чистящим средством и чем-то металлическим — обычный запах базы, который почему-то всегда возвращал голову на место быстрее любого отдыха. Она прошла к рабочей зоне, кивнула паре инженеров, поставила сумку у стола и только тогда заметила бутылку воды.
Она стояла прямо перед её ноутбуком.
Стикер на крышке был наклеен криво.
ПЕЙ. ЭТО СТРАТЕГИЧЕСКИ ВАЖНО.
Изабель замерла.
Потом медленно повернула голову.
Кими сидел за дальним столом рядом с Эдрианом Коулом и делал вид, что очень внимательно слушает разбор по Канаде. Слишком внимательно. У него даже лицо было такое, будто он не просто не виноват, а вообще впервые видит это помещение.
Изабель сняла стикер, сложила его пополам и бросила в него.
Стикер не долетел. Упал где-то между столами.
Кими наконец поднял глаза.
— Что? — спросил он невинно.
Изабель взяла бутылку, чуть приподняла её.
— Детский сад.
— Работает же.
— Я ещё не пила.
— Но уже держишь.
Эдриан даже не повернулся. Только сухо сказал:
— Кими, если ты закончил руководить её питьевым режимом, можно вернуться к Канаде.
— Это тоже подготовка, — сказал Кими.
— Канада не гоняется за бутылкой Изабель.
— Пока нет.
Изабель не удержалась и фыркнула.
Софи появилась в проходе с кофе в руке и сразу всё поняла по бутылке, стикеру на полу и слишком довольному лицу Кими.
— Я смотрю, у нас утро продуктивное.
— Очень, — сказала Изабель. — Детский сад открылся вовремя.
Кими наклонился, поднял стикер с пола и положил перед собой, как важный документ.
— Между прочим, я пытаюсь помочь.
— Ты пытаешься раздражать.
— Это иногда одно и то же.
Изабель хотела ответить, но Эдриан щёлкнул ручкой по столу.
— Дети, — сказал он спокойно. — Канада.
Софи закрыла рот ладонью, будто кашлянула, хотя очевидно смеялась.
Изабель села за своё место и открыла ноутбук. Бутылку она всё-таки открутила. Сделала несколько глотков просто потому, что Кими смотрел не прямо, но так, что она всё равно чувствовала.
На экране постепенно появлялись рабочие окна, таблицы и графики. Канада. Погода. Износ. Обгоны. Исторические данные. Следующая гонка уже начинала забирать пространство, как это всегда бывает в Формуле-1: не успеваешь прожить одно, как следующее уже требует места.
Кими больше ничего не сказал.
Но когда Изабель снова посмотрела в его сторону, он всё ещё улыбался краем рта.
И в этой маленькой, глупой, совершенно неважной вещи было почему-то больше продолжения Майами, чем во всех официальных поздравлениях после гонки.
День рождения Олли Берман праздновал не так, как, наверное, ожидали бы люди из социальных сетей.
Без огромного клуба. Без медийных гостей. Без специально выставленных фотографий с шампанским и идеально выстроенного кадра, где все выглядят чуть лучше, чем в жизни.
Небольшая комната в пабе на втором этаже, несколько друзей, пара человек из Haas, кто-то из старых знакомых по младшим сериям, музыка не настолько громкая, чтобы приходилось кричать, и стол, на котором еды было больше, чем все могли съесть, но почему-то всё равно постоянно кто-то приносил ещё.
Изабель пришла чуть позже.
Она сначала долго стояла у входа, держа пакет с подарком в руке, и злилась на себя за это. Не из-за подарка. С ним она как раз определилась почти случайно и, кажется, удачно. А из-за того, что после Майами любое место, где одновременно могли оказаться Олли и Кими, начинало казаться не просто комнатой, а задачей без правильного решения.
Она поднялась по лестнице, услышала смех и сразу узнала голос Олли.
Он говорил что-то слишком уверенно как человек, которому только что исполнился двадцать один год, а потом кто-то перебил его, и вся комната рассмеялась. Изабель остановилась у двери на лишнюю секунду, выдохнула и вошла.
Олли увидел её почти сразу.
Он стоял у стола с тарелкой в руке, в тёмной рубашке, с чуть растрёпанными волосами и выражением лица человека, который весь вечер пытается не выглядеть слишком тронутым.
— Ты пришла, — сказал он.
Сказал просто. Но слишком быстро.
Изабель подняла пакет.
— У тебя день рождения. Я решила быть приличным человеком.
Олли поставил тарелку на стол, подошёл ближе и взял подарок, но не открыл сразу.
— Сложный образ.
— Да. Поэтому не порти.
— Постараюсь.
Из-за его плеча появился Кими.
— Он уже весь вечер делает вид, что ему не нравится внимание, — сказал он, как будто просто продолжал чей-то разговор.
Олли обернулся.
— Спасибо, Андреа. Очень личная информация.
Кими пожал плечом, совершенно не раскаиваясь.
— Я помогаю создать атмосферу.
— Ты мешаешь мне выглядеть загадочным.
— Ты держал тарелку с картошкой.
— Загадочно.
Изабель рассмеялась, и напряжение внутри немного осело.
Вот такими они были вне паддока. Не пилот Mercedes и пилот Haas. Не люди из заголовков. Просто двое парней, которые знали друг друга слишком давно, чтобы позволять друг другу красиво стоять в углу.
— Ладно, — сказал Олли, снова повернувшись к ней. — Можно открыть?
— Нет, я принесла это просто подержать.
— Отлично. Люблю концептуальные подарки.
Олли сел на край дивана, положил пакет на колени и вытащил оттуда тёмную кепку.
Сначала посмотрел на неё нормально.
Потом развернул козырёк и прочитал вышивку.
Мне 21. Документы всё равно спросят.
На секунду он помолчал.
Кими подошёл ближе, заглянул через плечо и первым начал смеяться.
— Нет, это идеально.
Олли медленно поднял взгляд на Изабель.
— Это оскорбление?
Она сложила руки на груди.
— Это взрослая правда.
— Мне двадцать один.
— Именно. Теперь можешь официально доказывать это всем на входе.
Кими взял кепку из его рук и надел ему на голову, чуть криво.
— Выглядит убедительно.
— Я тебя сейчас ударю, — сказал Олли, но кепку сразу не снял.
— В день рождения нельзя.
— Это где написано?
— В приличном обществе.
— Мы не там.
Кто-то из ребят за столом попросил показать кепку, и через минуту она уже пошла по кругу. Кто-то сфотографировал Олли в ней, кто-то добавил, что теперь ему придётся носить это на всех вечеринках. Олли ворчал, но видно было: подарок ему понравился.
Изабель стояла рядом, теребя пальцами край пакета. Внутри оставалась ещё одна маленькая коробочка, и теперь, после общего смеха, доставать её стало почему-то неловко.
Олли заметил первым.
— Там ещё что-то есть?
— Нет, — быстро сказала она. Слишком быстро.
Кими тут же повернул голову.
— Значит, есть.
— Ты можешь не помогать?
— Могу. Но не хочу.
Олли протянул руку к пакету, но Изабель удержала его на секунду.
— Подожди. Это... не смешное.
Он изменился не сильно. Просто перестал улыбаться так широко.
— Ладно.
Она достала маленькую коробочку и протянула ему.
— Это просто так. Ну... не просто так. В общем, открой.
Олли взял коробочку осторожнее, чем кепку. Будто уже понял: с этим подарком нельзя обращаться как с шуткой.
Внутри лежал тонкий плетёный браслет — тёмный шнур, несколько серебристых нитей и маленькая металлическая подвеска с его номером. Ничего дорогого. Ничего громкого. Такая вещь, которую можно спрятать под рукавом, положить в сумку, забыть на полке — или почему-то носить перед гонкой.
Олли смотрел на него чуть дольше, чем нужно.
Кими, к удивлению Изабель, ничего не сказал. Только стоял рядом и молчал. Даже это было на него не похоже.
— Это на удачу, — сказала Изабель, чувствуя себя всё глупее с каждой секундой. — Не обязательно носить. Просто... я увидела и подумала, что тебе подойдёт.
Олли провёл большим пальцем по маленькой подвеске.
— С моим номером?
— Да.
— Ты заказала его заранее?
— Нет, я просто случайно нашла магазин, где всё делают за пятнадцать минут, и решила, что это знак судьбы.
Он поднял на неё глаза.
— Ты сейчас врёшь.
Изабель выдержала паузу, потом сдалась:
— Немного.
Олли улыбнулся. Не так, как смеялся над кепкой. Тише.
— Спасибо.
— Только не делай такое лицо.
— Какое?
— Как будто я сказала что-то очень трогательное.
— Ты подарила мне браслет на удачу.
— И кепку с оскорбительной надписью. Держи баланс.
Кими наконец не выдержал:
— Надень. Проверим, начнёт ли он сразу работать.
Олли посмотрел на него с подозрением.
— Если он работает, я завтра проснусь выше тебя в чемпионате?
— Это уже не браслет, это магия.
— Жаль.
Изабель взяла браслет из коробочки.
— Давай.
Олли протянул руку. На секунду стало почему-то очень тихо, хотя в комнате всё ещё смеялись, кто-то спорил у стола, музыка играла фоном. Изабель завязала шнурок на его запястье не сразу — пальцы чуть путались, узел получался неровным.
— Я могу сам, — сказал он, но руку не убрал.
— Уже поздно. Терпи.
— Ты ужасно командуешь.
— Я работаю с гонщиками. Приходится.
Кими рядом тихо хмыкнул, но на этот раз без подкола.
Когда браслет наконец был завязан, Олли поднял руку и посмотрел на него.
— Нормально?
— Криво, — сказала Изабель.
— Мне нравится.
Она отвернулась первой, потому что от его тона стало слишком тепло и немного неудобно.
— Тогда носи. Или не носи. Как хочешь.
Олли опустил рукав, но браслет не спрятал полностью. Маленькая подвеска всё равно выглядывала у запястья.
— Буду носить, — сказал он. Потом, будто испугался, что прозвучало слишком серьёзно, добавил: — Но если удача не сработает, я потребую возврат.
— Удача обмену и возврату не подлежит.
— Очень удобно.
Кими хлопнул его по плечу.
— Добро пожаловать во взрослую жизнь. Здесь даже удачу нельзя вернуть.
— Спасибо вам обоим, — сказал Олли, глядя то на него, то на Изабель. — Ужасная поддержка.
— Зато от души, — сказала Изабель.
И только после этих слов он снова улыбнулся — уже совсем по-настоящему.
Изабель стояла чуть в стороне и наблюдала за ним. В паддоке Олли часто казался легче, чем был на самом деле. Он умел шутить раньше, чем становилось неловко. Умел делать такое лицо, что его сложно задеть. Но здесь, среди своих, в комнате с неидеальным светом и шумом посуды, было видно другое: ему важно, что люди пришли. Важно, что его помнят не только тогда, когда он разбивается, ошибается, приезжает в очки или не приезжает.
Позже они оказались у окна вдвоём.
Не специально. Просто кто-то пошёл за напитками, кто-то встал танцевать под слишком старую песню, Кими спорил с одним из ребят о каком-то моменте из Формулы-2, а Изабель отошла к окну, чтобы немного выдохнуть.
Олли подошёл почти сразу, всё ещё в её кепке.
— Ты собираешься теперь носить это весь вечер? — спросила она.
— Я обязан уважать подарок.
— Очень взросло.
— Мне двадцать один, напоминаю.
— Не уверена. Документы есть?
Он закатил глаза и прислонился плечом к стене рядом.
Некоторое время они просто смотрели вниз, на улицу, где люди проходили мимо паба, не зная, что наверху у кого-то маленький день рождения, немного шума и слишком много несказанного между друзьями.
— Спасибо, — сказал Олли.
Изабель повернулась не сразу.
— За кепку?
— За то, что пришла.
Он сказал это без своей обычной защитной интонации. От этого фраза стала чуть опаснее.
— Я же обещала.
— Люди много чего обещают после гонок.
— Я стараюсь не быть людьми.
Олли усмехнулся, но быстро снова стал серьёзнее.
— Ты после Майами другая.
Изабель почувствовала, как внутри что-то коротко напряглось.
— В плохом смысле?
Он пожал плечом. Смотрел не на неё, а в окно.
— Не знаю. Просто... как будто ты перестала всё время стоять в дверях.
Она нахмурилась.
— Это что вообще значит?
— Не знаю, — он потер лоб, сам смутившись. — Звучало умнее у меня в голове.
Изабель посмотрела на него и вдруг улыбнулась.
— Хотя бы это было честно.
— У меня день рождения, я могу позволить себе провалы в формулировках.
— Один. Не больше.
Он кивнул, будто принял условие.
Пауза между ними вышла мягкая, но не пустая. Такая, в которой хочется что-то сказать, но ты не уверен, что имеешь право.
— Я сама не очень понимаю, — сказала Изабель наконец.
Олли повернул к ней голову.
— Что именно?
Она поискала ответ где-то в шуме комнаты, в смехе Кими за спиной, в отражении собственных глаз в стекле.
— Что со мной происходит после Майами.
Олли не спросил сразу. Не стал делать вид, что речь не про Кими. Не стал, наоборот, давить туда, где всё и так было слишком близко к поверхности.
— Тогда ладно, — сказал он. — Я тоже сделаю вид, что понимаю не до конца.
Она тихо рассмеялась.
— Спасибо.
— Всегда пожалуйста. Это мой главный талант — не понимать вовремя.
Изабель посмотрела на него и на секунду подумала, как странно устроена её жизнь: рядом с Олли было легче признать путаницу, потому что он не требовал из неё вывода. Просто стоял рядом и не делал вид, что у всего есть форма.
С Кими всё было иначе.
С ним форма всё время ломалась.
Позже, когда она пошла на маленькую кухню за водой, Кими оказался там же. Стоял у раковины, держал стакан и пытался открыть какой-то пакет с чипсами так сосредоточенно, будто это был технический узел.
— Тебе помочь? — спросила Изабель.
Он поднял глаза.
— Я справляюсь.
Пакет в этот момент треснул сверху, и несколько чипсов высыпались прямо на стол.
Изабель посмотрела на них, потом на него.
— Вижу.
Кими молча поставил упаковку на стол, как будто это был не провал, а часть плана.
— Ты хорошо выглядишь, — сказал он вдруг.
Она не сразу поняла, что фраза относится к ней. Потом подняла брови.
Кими тоже будто понял, что сказал это слишком прямо. Отвёл взгляд к стакану, сделал глоток, хотя там почти ничего не осталось.
— То есть... — начал он.
— Нет, продолжай, — сказала Изабель, опираясь бедром о край стола. — Мне интересно, как ты выберешься.
Он выдохнул через нос.
— Я хотел сказать, что ты выглядишь менее уставшей.
— Великолепное спасение.
— Спасибо. Старался.
Она взяла бутылку воды с полки.
— Это потому что я сегодня ела.
Кими посмотрел на неё уже с нормальной улыбкой.
— Значит, метод работает.
— Не называй это методом.
— Ладно.
Он помолчал. В комнате за стеной кто-то громко засмеялся, Олли сказал что-то в ответ, и общий шум снова поднялся.
Кими крутил стакан в пальцах. Потом, будто случайно, спросил:
— Заботой можно?
Изабель застыла на секунду.
Слово повисло между ними слишком тихо для этой кухни с рассыпанными чипсами, пластиковыми стаканами и чужим праздником за стеной.
— Осторожно, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал легче. — Слишком серьёзное слово для кухни с чипсами.
Кими посмотрел на стол, где всё ещё лежали высыпавшиеся чипсы.
— Тогда забудь.
— Не уверена, что получится.
Он поднял на неё глаза.
И в эту секунду стало понятно: они оба всё помнят. Террасу в Майами. Его руку на её локте утром под дождём. Её голос в радио. Его «потом услышал». И то, что после этого невозможно просто вернуться к виду, будто они только коллеги, которым иногда удачно шутят.
Изабель первая отвела взгляд.
— Пойдём, — сказала она. — А то именинник решит, что мы украли его чипсы.
Кими посмотрел на раскрытый пакет.
— Мы?
— Ты. Но я не буду объяснять всем детали.
— Щедро.
— Я сегодня добрая.
Когда они вернулись в комнату, Олли взглянул на них слишком быстро, чтобы это было случайностью.
Ничего не сказал.
Только поправил кепку с вышивкой и улыбнулся Изабель так, будто решил не задавать вопросов, на которые она всё равно пока не знала ответов.
Сообщение от отца пришло через два дня.
Изабель увидела его вечером, уже дома, когда сидела на полу у дивана с ноутбуком на журнальном столике и пыталась сделать вид, что не работает. На экране был открыт документ по Канаде. В чашке давно остыл чай. За окном темнело медленно, по-британски серо.
Телефон коротко завибрировал.
Папа:
Смотрел Майами. Непростая гонка. Ты хорошо держала ситуацию.
Изабель прочитала сообщение один раз.
Потом второй.
Потом положила телефон экраном вниз.
Сердце отреагировало раньше, чем она успела решить, что чувствует. Так всегда было с ним. Даже когда он писал просто. Даже когда в сообщении не было укола. Особенно когда не было.
Она встала, прошла на кухню, включила воду, выключила, так ничего и не сделав, вернулась обратно и снова взяла телефон.
«Ты хорошо держала ситуацию».
Не «но». Не «следующая гонка покажет». Не «важно подтвердить». Просто фраза, которая, если не присматриваться, была похожа на похвалу.
И от этого почему-то стало не легче, а хуже.
Потому что она всё ещё хотела её.
После всех обид, после всех его холодных формулировок, после того сообщения про Японию, которое испортило ей половину недели, она всё равно сидела на полу у дивана и хотела, чтобы отец был рад за неё по-настоящему.
Не за результат.
За неё.
Телефон снова завибрировал.
Входящий вызов.
Папа.
Изабель смотрела на экран почти до последнего гудка. Потом всё-таки ответила.
— Привет.
Голос вышел осторожнее, чем она хотела.
— Привет, Изабель, — сказал отец.
На фоне у него было тихо. Слишком тихо. Наверное, кабинет. Или кухня. Она вдруг поняла, что не знает.
— Ты звонишь из-за сообщения?
— Да. То есть... нет. Не только.
Она села обратно на пол, подтянула колени к себе и свободной рукой взяла кружку с остывшим чаем просто чтобы чем-то занять пальцы.
— Я слушаю.
Отец помолчал.
Он вообще часто молчал перед тем, как сказать что-то важное. Раньше это злило её до дрожи. Ей казалось, он так выстраивает фразу, как приговор. Сейчас она впервые подумала, что, может быть, он просто не умеет иначе.
— Я видел, как вас показывали во время гонки, — сказал он наконец. — Командный мостик. Ты была очень сосредоточена.
— Это моя работа.
— Я знаю.
Пауза.
Изабель смотрела на тёмное окно напротив. В отражении она видела себя: волосы собраны кое-как, плечи чуть подняты, телефон прижат к уху так, будто он мог исчезнуть.
— Я был рад за тебя, — сказал отец.
Очень просто.
И слишком поздно.
Она закрыла глаза.
— Ты редко пишешь так, будто рад.
На том конце стало тихо.
— Я знаю.
— Нет, пап, — сказала она, и голос дрогнул сильнее, чем хотелось. — Ты не знаешь. Ты пишешь «хорошая работа», а потом сразу добавляешь, что следующая гонка всё покажет. И я вроде взрослая, я понимаю, как это устроено, понимаю, что одного результата мало, что сезон длинный, что всё может измениться, но...
Она остановилась.
Дальше было слишком честно.
— Но? — спросил он.
Не строго. Не подгоняя.
Изабель провела пальцем по краю кружки.
— Но я всё равно жду, что ты просто порадуешься. Хотя бы немного.
Он долго молчал.
На этот раз она не заполнила паузу. Не попыталась смягчить. Не сказала «ладно, забудь». Просто сидела на полу и слушала собственное дыхание.
— Я радовался, — сказал он наконец.
Она почти усмехнулась, но не смогла.
— Тогда почему это всегда звучит как проверка?
Он выдохнул.
Не раздражённо. Устало.
— Наверное, потому что я не очень умею иначе.
Фраза была неровная. Не извинение целиком. Не красивое признание. Не то, что могло бы вдруг отменить все предыдущие годы. Но в ней впервые не было защиты.
Изабель почувствовала, как обида внутри не исчезла, но чуть сдвинулась. Как тяжёлый предмет, который не подняли, но хотя бы перестали прижимать к полу.
— Ты мог бы попробовать, — сказала она.
— Да.
— Не как в отчёте.
— Я понял.
— Ты часто говоришь, что понял.
— В этот раз постараюсь ещё и сделать.
Она опустила голову, и волосы упали на щёку. Пришлось убрать их свободной рукой.
Почему-то именно эта маленькая фраза — не идеальная, не тёплая до конца, но живая — и попала сильнее всего.
— Я люблю тебя, пап, — сказала она вдруг. Тихо. Почти сердито. — Просто иногда я очень на тебя злюсь.
На той стороне он не ответил сразу.
— Я знаю, — сказал потом. — И, наверное, заслуженно.
Она закрыла глаза.
— Не делай сейчас слишком благородное лицо. Я тебя не вижу, но чувствую.
И впервые за весь разговор отец коротко, почти неуверенно рассмеялся.
— Хорошо. Не буду.
Они говорили ещё минут десять. Ни о чём большом. О Канаде. О том, что Майами оказался сложнее, чем выглядел по телевизору. О том, что он не понял половину радиопереговоров, но видел, как она реагировала. О том, что он попробует приехать на один из европейских этапов, если получится.
Не обещал твёрдо.
Она и не просила.
Когда разговор закончился, Изабель ещё долго сидела на полу с телефоном в руке.
Ей не стало легко.
Но стало чуть менее одиноко в той части себя, где она всё ещё была дочерью, которая ждёт от отца простого: «Я рад за тебя».
И, может быть, впервые за долгое время он хотя бы понял, что это важно.
На выходных Леа пришла к ней с пакетом еды, пледом и с таким выражением, что заранее не собиралась принимать отказ.
— Так, — сказала она с порога. — Сегодня ты не работаешь.
Изабель посмотрела на неё, потом на пакет.
— Ты принесла еду или угрозы?
— И то, и другое. Где телевизор?
— Там же, где был в прошлый раз.
— Отлично. Значит, ты ещё не продала его ради ещё одного монитора для телеметрии.
— Очень смешно.
— Я старалась.
Через десять минут они уже сидели на диване. На столе были чипсы, какие-то сэндвичи, виноград, шоколад и две кружки чая, потому что Леа сказала, что «смотреть 24 часа Нюрбургринга без еды — это преступление против человеческого достоинства».
Изабель устроилась с краю дивана, поджав ноги под себя. На экране — Нордшляйфе, GT3, мокрые участки, длинная трасса, которая выглядела так, будто специально создана для того, чтобы люди переоценивали свою уверенность.
— Ты можешь смотреть гонку не как работающий человек? — спросила Леа, открывая чипсы.
— Я смотрю нормально.
— Ты только что сказала: «Они слишком рано открыли окно».
Изабель медленно повернула голову.
— Это было вслух?
— К сожалению, да.
— Привычка.
— У тебя все худшие черты человека, который любит свою работу.
Изабель хотела возразить, но телефон уже завибрировал.
Общий чат ожил.
Франко: если Dacia доедет, я официально меняю любимую команду
Олли: ты уже менял её на Месси
Франко: Месси не команда, Месси состояние души
Софи: Dacia больше заслуживает стратегической поддержки, чем половина паддока
Иззи: не начинайте
Кими: я уважаю эту машину
Леа: кто вообще пустил сюда гонщиков
Леа, сидя рядом, подняла свой телефон.
— Ты добавила меня в чат с пилотами?
— Там не только пилоты.
— О, простите, с пилотами и людьми, которые считают Dacia религией.
На экране показали тот самый Logan, который уже успел стать мемом. Маленький, странный, упрямый, совершенно не похожий на машины, которые обычно получают уважительные комментарии. Но он ехал. На фоне дорогих GT3, сложных стратегий и огромных команд эта машина выглядела как персонаж, который случайно попал в другой жанр и решил остаться.
— Я понимаю Кими, — сказала Леа, кивая на экран. — Я тоже уважаю эту машину.
— Предательница.
— Она честная. Едет как может.
В чате снова появились сообщения.
Олли: Logan сейчас выглядит стабильнее некоторых машин в F1
Софи: не называй имена, но мы все подумали
Франко: если он финиширует, требую подиум в классе «сердце народа»
Кими: согласен
Иззи: вы все невозможны
Кими: но правы
Изабель улыбнулась в телефон, сама того не заметив.
Леа заметила.
Конечно.
— Это он? — спросила она.
Изабель даже не подняла глаз.
— Кто?
— Не делай из меня идиотку. Я рядом с тобой сижу.
— Это общий чат.
— А улыбаешься ты не общему чату.
Изабель заблокировала телефон и положила его экраном вниз.
— Смотри гонку.
— Угу. Значит, он.
— Леа.
— Всё, молчу. На три минуты.
Три минуты не продержалась.
Когда команда Макса начала терять время, Леа уже сидела ближе к экрану, хотя до этого уверяла, что «просто составляет компанию». Когда стало понятно, что их проблемы серьёзные, в комнате постепенно стихли даже шутки.
Изабель смотрела, как всё, что строилось почти сутки, рушится из-за детали. Никакой красивой драмы. Никакого последнего круга колесо в колесо. Просто поломка. Просто конец шанса на победу за несколько часов до финиша.
Леа первой сказала:
— Жестоко.
Изабель кивнула.
— Да.
Чат тоже на секунду притих. Потом появился Кими.
Кими: вот почему 24 часа — это больно
Софи: ты говоришь так, будто не хочешь попробовать
Кими: хочу
Олли: конечно хочешь
Франко: он бы поехал на Dacia, если бы дали
Кими: зависит от настроек
Леа фыркнула.
— Он правда ненормальный.
Изабель посмотрела на экран телефона чуть дольше, чем нужно.
— Да.
И сказала это слишком мягко.
Леа не стала комментировать. Только протянула ей миску с виноградом.
— Ешь, стратег.
— Вы все сговорились?
— Мы просто развиваем культуру заботы.
— Ужасная культура.
— Зато ты ешь.
Изабель взяла виноградину и бросила в неё подушкой.
Кими позвонил ближе к вечеру.
Трансляция всё ещё шла фоном, Леа ушла на кухню за новой порцией чая, а Изабель сидела на полу у дивана, опираясь спиной о подушки. Телефон загорелся у неё в руке.
Кими.
Она посмотрела на экран секунду дольше, чем требовалось для обычного звонка. Потом встала и ушла к окну, где звук телевизора был тише.
— Привет, — сказала она, принимая вызов.
На другом конце сначала было слышно не его, а какой-то шорох. Может, он тоже двигался, устраивался удобнее.
— Ты всё ещё смотришь? — спросил Кими.
— Да. Леа принесла еды на маленькую армию и сказала, что я не имею права работать.
— Умный человек.
— Не начинай.
— Я даже не начал.
Изабель прислонилась плечом к стене у окна. За стеклом уже темнело, отражение телевизора мелькало в дальнем углу комнаты.
— Ты где?
— Дома. Почти. На диване.
— Почти дома или почти на диване?
Он тихо рассмеялся.
— На диване точно. Дома — зависит от того, считать ли это место домом, если я всё равно смотрю гонку.
— Считается.
— Тогда дома.
На секунду они оба замолчали.
Не потому, что стало неловко. Просто голос по телефону всегда создавал другую близость. Без лица, без жестов, без возможности спрятать паузу движением. Только дыхание, короткие смешки и то, что ты решаешь сказать.
— Ты бы поехал такую гонку? — спросила Изабель.
Кими ответил почти сразу:
— Да.
— Даже после того, как у Макса всё закончилось за три часа до финиша?
— Особенно после этого.
Она усмехнулась и провела пальцем по холодному стеклу.
— Ты ненормальный.
— Это не новость.
— Нет, просто каждый раз масштабы уточняются.
Он тихо выдохнул. Кажется, улыбался.
— В F1 хотя бы кажется, что можно вернуть всё одним кругом.
Изабель повернулась спиной к окну и посмотрела на телевизор, где трасса снова уходила в лес.
— А в 24 часах?
— А там можно быть правым двадцать часов. Потом ломается одна деталь, и всё.
— Тебя это пугает?
— Нет.
Пауза.
— Бесит.
Она рассмеялась.
— Конечно.
— Что?
— Ничего. Это очень ты.
Он не ответил сразу.
— Это плохо?
Вопрос был сказан спокойно. Но Изабель уловила в нём что-то тонкое, почти случайное. Как будто он спросил не только про гонки.
Она опустила взгляд на свои носки, на край ковра, на провод от зарядки у стены.
— Нет, — сказала она. — Просто правда.
Снова пауза.
В кухне Леа что-то уронила и выругалась. Изабель обернулась, но подруга уже крикнула: «Жива!», и можно было не идти.
Кими, кажется, услышал.
— Всё нормально?
— Леа сражается с чайником.
— Кто выигрывает?
— Пока чайник.
— Передай, что надо держать темп.
— Не надо говорить стратегическими фразами моей подруге.
— Почему?
— Она начнёт тебя уважать.
— Ужасно.
Изабель улыбнулась, но улыбка быстро стала мягче.
— Ты правда хочешь попробовать гонку на выносливость?
— Да.
— Почему?
Он молчал дольше обычного. Она даже проверила, не пропала ли связь.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Там нельзя выиграть одной скоростью. Надо... выдержать. Себя, машину, ночь, чужие ошибки, свои ошибки. Мне интересно.
Она слушала его и вдруг очень ясно представила: Кими ночью на Нордшляйфе, свет фар, мокрый асфальт, длинная трасса, где нельзя просто быть быстрым мальчиком из Формулы-1. Нужно быть терпеливым. Слышать машину. Доверять людям, которых не видишь.
— Ты и в F1 не всегда выигрываешь одной скоростью, — сказала она.
— В Майами точно нет.
— В Майами ты выиграл после ужасного первого поворота.
— Ты решила напоминать мне об этом всю жизнь?
— Возможно.
— Отлично.
Она опустилась на подоконник и подтянула одну ногу к себе.
— Ты потом услышал.
Кими молчал.
Эта фраза вернулась к ним с террасы в Майами. Уже не так громко. Не под музыку. Не после победы. Теперь — через телефон, между Нюрбургрингом, Dacia Logan и чайником Леа.
— Да, — сказал он наконец. — Услышал.
И всё.
Больше не добавил.
Но именно поэтому стало важнее.
Изабель прислонилась затылком к стене и закрыла глаза на секунду.
— Ты завтра на базе? — спросил он вдруг.
— Да.
— Во сколько?
— Не знаю. Утром.
— Хорошо.
Она открыла глаза.
— Что «хорошо»?
На другом конце он чуть помолчал.
— Ничего. Просто хорошо.
Слишком простая фраза.
Слишком неловкая.
Слишком настоящая, чтобы её можно было легко превратить в шутку.
Изабель посмотрела в сторону кухни, где Леа снова что-то гремела, потом на телевизор, где маленькая упрямая Dacia всё ещё ехала где-то внутри огромной гонки.
— Тогда увидимся завтра, — сказала она.
— Да.
— И Кими?
— Что?
— Если когда-нибудь поедешь 24 часа, не выбирай Dacia.
Пауза.
Потом он рассмеялся — тихо, устало, почти совсем рядом.
— Ничего не обещаю.
Она улыбнулась.
— Конечно.
Когда звонок закончился, Изабель ещё несколько секунд держала телефон у уха, хотя линия уже оборвалась.
Леа вернулась с чаем и остановилась у двери, посмотрев на неё слишком внимательно.
— Всё нормально?
Изабель опустила телефон и на секунду задумалась.
— Да.
— Это «да» нормальное или твоё рабочее «да»?
Изабель посмотрела на экран, где гонка всё ещё продолжалась, хотя для кого-то уже закончилась несколько часов назад.
— Не знаю, — сказала она честно. — Но, кажется, нормальное.
Леа ничего не сказала. Только поставила кружку рядом и села на диван.
За окном темнело. На экране Dacia Logan всё ещё ехала. В общем чате снова спорили, считать ли её моральным победителем гонки. Где-то далеко Кими, наверное, тоже смотрел трансляцию, сидя на своём диване и думая о гонках, которые длятся дольше, чем один день.
А Изабель впервые за долгое время не пыталась сразу понять, что всё это значит.
Между Майами и Канадой у неё было несколько обычных дней.
И, как оказалось, именно обычные дни иногда меняют больше всего.