Глава 30.
Тишина в квартире майора была страшной. Она не просто стояла в углах — она давила на барабанные перепонки, заползала под кожу, мешала спать. Костенко никогда не считал себя трусом, он смотрел в глаза смерти десятки раз, но теперь, возвращаясь домой, он каждый раз останавливался перед дверью, боясь повернуть ключ.
Раньше он злился. Год назад, когда эта девчонка только свалилась на его голову, он проклинал тот день, когда решил взять её под опеку. «Кто меня за язык тянул?» — ворчал он, спотыкаясь о её кроссовки или выслушивая очередную тираду о «занудном советском быте». Он привык к одиночеству, оно было его броней.
Теперь броня была разбита.
Даша не издавала странных звуков во сне, она не храпела и не ходила по ночам, но само осознание того, что за стенкой больше нет этого комочка хаотичной энергии из будущего — пугало майора КГБ больше, чем ядерная угроза. Квартира снова стала просто набором комнат с мебелью. Мёртвым пространством.
Первым делом он должен был закрыть официальную часть. Сергей не стал писать длинных донесений. Он воспользовался «вертушкой» — аппаратом правительственной связи — и запросил аудиенцию в секретариате Генерального секретаря. Формулировка была краткой:
«Девочка из Припяти».
Пока Костенко ждал вызова в Кремль, он перестал приходить домой. Совсем.
Кабинет в управлении стал его домом. Он спал на том самом диване, где когда-то дремала Даша, ел казённые обеды и заваливал себя работой так, что к утру глаза слезились от цифр и фамилий. Он вычищал отдел, поднимал старые архивы, делал всё, чтобы не оставаться наедине со своими мыслями.
Андрей Семёнов, который за эти месяцы искренне привязался к майору, первым почувствовал неладное. Он видел, как Костенко осунулся, как в его взгляде поселилась глухая, увадяющая тоска, которую не могли скрыть даже самые строгие выговоры.
***
На дворе уже май, на улице стоит невыносимая жара... Сегодня ровно год с того дня, как Даша, выписавшись из специального госпиталя, оказалась в его квартире. Ровно год, как он впервые за долгое время перестал быть одиноким. Этот день Костенко хотел бы вычеркнуть из календаря, чтобы не вспоминать о нём лишний раз. Ровно так же, как двадцать седьмое апреля.
Вот уже шестые сутки он не был дома. Здесь, на работе, всегда было чем заняться, и если Костенко пытался сосредоточиться, ему постоянно кто-то мешал. Сегодня он был даже рад этому. Всё равно он мало думал о работе. Его мысли были заняты другим...
То приходил какой-нибудь полковник, то уборщица, то помощница по сто раз на час. А под конец ещё и этот надоедливый лейтенант...
— Сергей Александрович, — Семёнов робко зашел в кабинет в конце очередного рабочего дня. — Может… может, помощь какая нужна? По делу? Или... Вы на себя не похожи. Давайте хоть в столовую сходим нормально?
Костенко медленно поднял голову. Его сердитый взгляд устрашали синяки под глазами, которые очень скоро рискуют превратиться в самые настоящие мешки.
— Помощь? — хмуро произнес он. — Ты мне ещё в няньки напросись, Семёнов. Иди работай. И не лезь не в свои дела, пока я тебе выговор в личное дело не впаял.
— Я просто… — начал было Андрей, но Костенко рявкнул так, что бумаги на столе подпрыгнули:
— Вон!
Дверь захлопнулась. Сергей закрыл глаза, чувствуя, как внутри всё дрожит от несправедливого гнева. Он понимал, что сейчас отталкивает единственного человека, который готов был его поддержать, но остановиться не мог.
***
Встреча с Горбачёвым была короткой.
В огромном кабинете пахло дорогим деревом и табаком.
— Значит, вернулась? — Михаил Сергеевич внимательно посмотрел на Костенко.
— Так точно. Варианты с побегом, похищением или несчастным случаем отработаны и исключены. Исчезновение произошло без видимых следов. Она вернулась в свою временную точку.
Горбачёв кивнул, барабаня пальцами по столу.
— Что ж… Может, оно и к лучшему, майор. Меньше соблазнов менять то, что уже предрешено. Дело закрываем. Сдайте все материалы в архив. Срок хранения — бессрочно.
— Есть! — Костенко отдал честь генеральному секретарю.
— Тогда всё, майор. Поздравляю с завершением данной операции, — Генсек поднялся и прошёл к огромному сейфу, установленному в его кабинете. — Хотите в отпуск? В Крым... Анапу, Баку, Дербент? Куда угодно. Или... на Камчатку? Алтай?
— Спасибо, но не стоит, — майор практически сразу отказался от такого предложения. Сейчас он не смог бы нормально отдохнуть, ему больше всего хотелось забыться в работе.
— Отчего же так, майор? Вы определённо заслужили, я наслышан о ваших подвигах на службе, да и... — он замялся, ища ключ от сейфа, — да и ваша последняя завершённая операция по поводу той девочки относится сюда же. Я бы рекомендовал Крым, там сейчас сезон открывается.
— Благодарю за такую щедрость, Михаил Сергеевич, но я всё же побуду пока без отпуска. Мой недавно был. В марте восемьдесят шестого.
Горбачёв медленно обернулся к Костенко, скептически рассматривая его своими карими глазами из-под очков.
— Ну смотрите сами, Сергей... Я предлагал. Если передумаете — я лично подпишу путёвку. На месяц.
— Служу Советскому Союзу! — отчеканил Костенко, вновь отдавая честь Генсеку перед тем, как покинуть его кабинет. Возможно, навсегда...
Когда дверь за офицером захлопнулась, Горбачёв открыл свой громоздкий сейф, который при возможном ограблении первый привлечёт к себе внимание своими внушительными габаритами. Он хотел в сотый раз взглянуть на тот странный пластиковый телефон с откусанным яблоком, на яркий паспорт с двуглавым орлом, которые хранились в специальном прозрачном пакете.
Он повернул лимб замка, открыл тяжёлую дверцу и… замер.
Вещи Даши, созданные в будущем, исчезли вместе с ней. Пространство-время не терпело парадоксов: если источника в этом времени больше не было, то и его следы стирались. Пакет лежал на месте, но он был пуст. Точно так же исчезли и наушники девушки, вечно валявшиеся в квартире Сергея. Во время её обыска в Припяти их не нашли. Оставила их как протест системе КГБ.
Дело о семи загадочных подростках, попавших из далёкого 2013 в Припять 1986 года за день до страшной аварии, последствия которой Костенко смог частично предотвратить (если верить этому делу и словам девушки о том, что должно было произойти на самом деле), было закрыто и засекречено на неизвестный срок.
***
Спустя ещё пять дней он всё-таки заставил себя вернуться домой. Шёл пешком, надеясь, что вечерний воздух выветрит из головы туман. Москва тонула в майских сумерках. Вокруг пахло первой зеленью и сырым бетоном.
Сергей шёл по переулку, когда его внимание привлекла странная фигура впереди.
Молодая женщина шла, заметно прихрамывая. На ней была яркая, почти вызывающая блузка лимонного цвета с коротким рукавом и белая юбка, которая в свете фонарей казалась ослепительной. Она шла босиком по грязному асфальту, держа в одной руке целую и сломанную туфли, а в другой — идеальный чехол из-под скрипки.
Костенко замедлил шаг. Что-то в её осанке, в этом упрямом повороте головы показалось ему до жути знакомым. Это была Люда. Женщина, которая когда-то была его мимолётной отдушиной. Но потом эта «отдушина» ушла, не выдержав его работы, его вечного отсутствия, его нежелания меняться и «впихивать» её в свои планы.
Люда выглядела нелепо и трогательно одновременно. Костенко смотрел на неё из тени деревьев, и чувствуя знакомое ощущение. Не любовь, нет. Ощущение, когда встречаешь старого знакомого.
Сергей ещё несколько секунд постоял в тени раскидистого тополя, наблюдая за тем, как Люда пытается сохранить остатки грации, перешагивая через лужу.
Он вышел из тени. Шаги его были тяжёлыми, размеренными.
— Люда?
Она вздрогнула, едва не выронив футляр, и резко обернулась. На её лице сменилась целая гамма эмоций: испуг, узнавание, а затем привычная маска лёгкого недовольства.
— Господи, Сергей… Ты всегда умел появляться так, будто из-под земли вырос. Напугал.
Костенко остановился в паре шагов от неё. Лицо его оставалось непроницаемым: скудным на эмоции и серым по цвету. Он даже не попытался выдавить подобие улыбки.
— Что случилось? — коротко спросил он, глядя на её босые ноги.
Людочка вздохнула, демонстрируя ему сломанную туфлю, которую сжимала в руке, как какой-то трофей.
— Каблук. На ровном месте, представляешь? Иду с концерта… до дома ещё прилично, сам знаешь. А тут ещё и грязно так, как будто специально решили меня сегодня доконать.
Сергей хмыкнул. Он молча вытянул руку, предлагая помощь почти на автомате. Он готов был либо забрать её огромный, но очень лёгкий футляр, либо позволить ей опереться на его локоть. Ему, по большому счёту, было всё равно.
Люда, не колеблясь, вцепилась пальцами в рукав его коричневого пиджака. Костенко ощутил рядом с собой её привычный парфюм — терпкий, цветочный и очень дорогой.
— Где же твой Юра? — поинтересовался он с недовольством. — Почему скрипачка Большого театра идёт домой босиком и одна?
Людочка на мгновение замерла, поправляя чехол скрипки в другой руке.
— Юра? Мы расстались. Давно уже.
Костенко едва заметно усмехнулся. Она ушла к этому майору, потому что он обещал ей «другую жизнь», а в итоге они всё равно расстались. Какая горькая ирония.
— А чего так? — с нескрываемой издёвкой спросил он. — Плох оказался майор? Или времени тебе уделял слишком много?
Женщина покачала годовой, глядя себе под ноги, чтобы не наступить на стекло.
— Сергей, ты знаешь, нет. Он просто оказался козлом. Ещё хуже тебя, если это вообще возможно.
— Я, значит, тоже плохой? — незлобно, почти равнодушно уточнил Костенко.
— Ты не плохой, Серёж. Ты просто… невнимательный. Тебя никогда нет рядом. А женщине нужно, чтобы её видели. По-настоящему.
Костенко промолчал. Слова Люды, которые раньше вызывали у него приятные чувства сейчас вызывали лишь раздражение.
— Тебя проводить? — спросил он, когда они дошли до угла.
— Если тебе не трудно. Не хочу больше искушать судьбу.
Костенко понимал, что, возможно, позволит Люде снова войти в свою жизнь. Не от любви. Просто чтобы заглушить ту жуткую, сводящую с ума тишину, которая ждала его за дверью собственной квартиры.