Глава 29.
С той памятной ночи жизнь в четырёх стенах этой квартиры изменилась бесповоротно, хотя официально всё оставалось по-прежнему. Костенко теперь намеренно игнорировал любые её обращения на «вы», «Сергей» или, упаси боже, «Сергей Александрович». Он просто делал вид, что не слышит, пока Даша не сдавалась.
Когда она, вскипев от его молчания, наконец выдыхала: «Ну, Серёж!», на его лице появлялась такая самодовольная ухмылка, что Даше становилось ещё более неловко. А ему это явно нравилось — видеть, как она, всегда такая острая на язык, тушуется перед ним.
Несмотря на его требование секретности, это не значило, что всё закончилось одной ночью. Напротив, они старались как можно тише и чаще переходить к такому виду романтики, словно пытаясь наверстать упущенное время. Костенко буквально расцветал: его попытки поворчать или нахмуриться теперь проваливались в первые же секунды — предательская улыбка сама собой расплывалась по лицу.
Они не обсуждали свои отношения, не строили планов. Даша знала, что он знает о её любви к нему, а сама боялась спрашивать о его чувствах, оберегая их хрупкую идиллию.
Двадцать седьмое апреля.
Утро было солнечным и подозрительно спокойным. Но только для Сергея. Даша подошла к нему сзади, когда он уже был при полном параде, и обхватила его руками за талию.
— Чего тебе? — буркнул он.
Сергей не пытался вырваться, но и не обнимал в ответ, так как он был слишком занят, стараясь усмирить свои рыжие волосы перед зеркалом в прихожей.
— Пиджак сейчас помнёшь мне.
— Да не помну я ничего, — она отпустила его и ловко юркнула вперёд, вставая между ним и зеркалом.
Сергей честно пытался её игнорировать, продолжая смотреть поверх её головы на своё отражение и орудовать расчёской. Но Даша стояла так близко, что пытаться не замечать её было уже невозможно.
— Что? — наконец спросил он, опуская руку и глядя прямо на неё.
— Ничего... — Даша сделала шаг вперед.
Сергей инстинктивно отступил назад. Она — ещё шаг, он — снова назад. В его глазах мелькнуло непонимание, смешанное с нарастающим напряжением. Он чувствовал: сейчас она либо скажет что-то такое, после чего он работать спокойно не сможет, либо сделает нечто, что убьет его чекистский лоск в пух и прах.
— Курская, хватит уже так смотреть. Скажи уже что-нибудь! — он упёрся спиной в стену. Идти дальше было некуда.
— Да подожди ты со своими разговорами... — Даша, не теряя времени, обхватила его щёки своими вечно холодными ладонями и, привстав на цыпочки, накрыла его губы своими.
Костенко был в замешательстве, но от поцелуя отстраняться не стал. Напротив, он сам прижал её к себе, откидывая расчёску куда-то на тумбу. Но Даша, которая затеяла это явно не ради обычного поцелуя, чуть отстранилась. Она начала покрывать поцелуями его подбородок, скулу, медленно спускаясь к шее.
Сергей тяжело вздохнул, когда почувствовал её язык у кадыка. Голова сама собой запрокинулась назад, ударившись о стену.
— Что ты творишь... — его голос стал хриплым, сорванным, и по нему было ясно — он в раю, но из последних сил пытается найти в себе силы прервать это наслаждение. Пока не поздно.
— Просто... — Курская вновь заглянула ему в глаза. — Ты знаешь... Но я тебя очень хочу.
— Что...? Сейчас? — он ошарашенно уставился на неё. В его мире, в 1987 году, люди «хотели друг друга» под покровом ночи, а не за пять минут до выхода на работу. Ещё и на такую работу... — Но... я опоздаю.
Он лихорадочно соображал, как бы поинтеллигентнее вывернуться, чтобы и её не обидеть, и протокол не нарушить.
— Но не так, — Даша сложила руки на груди, с интересом наблюдая за тем, как на его лице сменяются эмоции. — По-другому.
— Это как? — Сергей окончательно запутался. «Женская логика» была для него похуже любых раскрытий преступлений.
Курская снова придвинулась вплотную и прошептала ему в самое ухо:
— Хочу сама попробовать.
Костенко даже зажмурился. Его лицо в мгновение ока стало вишнёвого цвета. Чтобы женщина сама предлагала такое... Это было не просто замешательство, это был крах всех его представлений о приличии.
— Даш, ну... Лучше не надо, — он попытался её отговорить, но голос его подвел, прозвучав жалко и неубедительно.
— Надо, Серёжа. Надо, — улыбнулась она, вновь перекрывая ему доступ к воздуху своим поцелуем.
Курская хочет оставить ему такое воспоминание о себе, ведь на дворе уже двадцать седьмое апреля. Она ждала возвращения ещё позавчера, вчера, сегодня... Было страшно, что она может не успеть.
Либо сейчас, либо, возможно, уже никогда.
Когда её пальцы зарылись в его волосы на затылке, притягивая к себе для поцелуя, Костенко замер. Он был весь пунцовым не то от возмущения, не то от глубокого, почти детского стыда. Он попытался мягко отстраниться, пока ещё оставалась хоть какая-то возможность сохранить лицо.
— Но ты же... не умеешь? — он отчаянно пытался зацепиться за логику, пока кровь окончательно не покинула голову, а Курская не припала к его губам, тут же переключаясь на шею, прямо над воротником выглаженной рубашки.
— Ну вот ты сейчас и научишь, — Даша усмехнулась ему в кожу, оглаживая его бока, чувствуя, под пальцами напряжённые мышцы.
— Вообще... — Сергей пытался подобрать слово, которое могло бы описать происходящее, её напор, его собственное бессилие. — Дьявол.
— Я? — она оторвалась от его шеи лишь на секунду, чтобы расстегнуть верхнюю пуговицу его рубашки и заглянуть в потемневшие глаза.
— Нет, я, — шумно выдохнул он после сарказма, на мгновение закатывая глаза.
Костенко до последнего верил, что это какая-то Дашина шутка, что она сейчас рассмеётся, ткнёт его пальцем в бок и скажет: «Ну и лицо у тебя, Сергей Александрович!». Но шутки не было. Произошло то, что окончательно выбило почву у него из-под ног: её руки коснулись пряжки его ремня.
— Даш, лучше не надо... — он выставил руки вперёд, пытаясь удержать дистанцию, хотя тело уже давно его не слушалось. — Все в будущем такие... прыткие и развратные?
Он говорил это не со злостью, а с каким-то искренним ошарашенным недоумением. В Союзе инициатива всегда была за мужчиной, а такая откровенная доминация женщины казалась чем-то запредельным.
— Вообще-то нет, — тихо ответила она, не глядя на него.
Сергей перехватил её запястья, пытаясь убрать руки от ремня, который она уже успела расстегнуть. Но Даша, вновь прижавшись к нему, заглушила его протесты новым поцелуем, одновременно высвобождая руки и теперь расстёгивая ширинку. Она действовала интуитивно, решительно, не давая ему возможности включить «офицера».
Костенко попытался что-то сказать, какой-то последний аргумент в пользу благоразумия, но слова застряли в горле. Он шумно вдохнул и запрокинул голову, упираясь затылком в стену коридора. Он смотрел в потолок, в пустоту, боясь опустить взгляд вниз, чтобы окончательно не потерять остатки контроля над собой.
Когда Даша, не обращая внимания на его слабое сопротивление, медленно опустилась перед ним на колени, отступать было уже совершенно поздно.
— Даш… — выдохнул он, и это было больше похоже на стон раненого зверя.
Его огромные ладони теперь беспомощно вцепились в стену за спиной. Пальцы до белизны суставов впились в обои. Когда её губы коснулись шрама от аппендицита, а затем спустились ниже, Сергей зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли искры.
Ощущения были запредельными. Он чувствовал, как бешено колотится сердце, отдаваясь пульсацией во всем теле. Это было жутко экзотично, порочно и невероятно сладко.
— Блять… — прохрипел он, когда его пальцы всё же соскользнули со стены и зарылись в её волосы, непроизвольно прижимая её голову ближе.
В какой-то момент грань была почти перейдена. Костенко, почувствовав, что контроль окончательно ускользает, резко, почти грубо перехватил её за плечи и отодвинул от себя. Он тяжело дышал, лицо было бордовым, а взгляд — затуманенным. Не давая ей закончить, он отвернулся и излился в собственную ладонь.
Тишина в прихожей стала невыносимой. Было слышно только тиканье часов и прерывистое дыхание Сергея.
Он первым пришел в себя. Буквально за несколько минут в ванной он «собрался». Лицо его разгладилось, приобретая ту самую холодную, официальную маску, которую Даша ненавидела больше всего на свете. Приводя одежду в порядок, он застегнул ремень, поправил пиджак и посмотрел на неё сверху вниз — строго, почти отстранённо.
— Я из-за этой… твоей самодеятельности на работу опаздываю. Больше чтобы такого не было.
Даша, которая ждала нежности, хотя бы взгляда, полного тепла, получила лишь выговор за «опоздание». Опоздание, которого ещё даже не случилось. Теперь её лицо выражало полное недоумение по поводу его безразличия.
— Что? — он заметил её выражение лица, но не смягчился. — Нечего дуться. Вечером поговорим. Если я не задержусь.
Он подхватил портфель и, не оглядываясь, вышел из квартиры, громко хлопнув дверью.
Даша сидела в тишине. Обида душила её. «Просто пользуется», — думала она про себя.
Курская встала, на негнущихся ногах дошла до кухни, схватила пакет с мусором; просто чтобы хоть что-то сделать, чтобы проветриться. Даже в подъезде.
Она вышла из квартиры, и даже не закрыла её на ключ... И в тот момент, когда она сделала шаг уже от мусоропровода, пространство вокруг неё схлопнулось. Тот самый знакомый «хлопок», вспышка... и тишина.
***
Костенко вернулся поздно. Весь день его преследовало чувство вины. Он понимал, что утром перегнул палку, что его холодность была лишь защитой от собственного стыда и страха из-за того, что их очень тайные чувства могут вскрыться перед партией. Он даже купил по дороге какие-то пирожные, надеясь, что Даша оценит этот неловкий жест примирения.
Он открыл дверь и замер. В квартире было слишком тихо. Обычно к этому времени Даша уже вовсю смотрела телевизор.
— Даш? — позвал он, проходя в гостиную.
Тишина.
— Даша, ну хватит. Если ты из-за утреннего злишься… прости, — он замялся, с трудом выдавливая из себя слова извинения, — я не хотел тебя обидеть. Просто… ну, не люблю я опаздывать, ты же знаешь! Выходи, давай поговорим.
Он заглянул в её комнату. Пусто. На кухне — никого. Ванная комната была открыта.
Сергей медленно прошёл по коридору и заметил, что её тапочки стоят у двери, а кроссовок, в которых она выходила на улицу, нет. Но вот её лёгкая куртка была здесь. Ушла в кроссовках, но без верхней одежды? На улице тепло, но не сегодня.
Он сел на диван, смотря в пустоту. Его шестое чувство, та самая «чекистская чуйка», которая никогда не подводила, сейчас просто орала: в этот раз это не прогулка. В этот раз она не ушла в какой-то притон, на вечеринку или даже к тому Васе, который, по мнению Сергея, наконец отстал от неё. Вышла к соседке? Но ни через пять, ни через десять минут и даже через три часа она не вернулась.
Он посмотрел на календарь. Двадцать седьмое апреля. Время вышло. Годовщина аварии прошла, и портал, или что это было, вернул её обратно в 2013.
Квартира мгновенно стала слишком большой и пустой. Костенко сидел в темноте, и впервые за много лет ему стало по-настоящему страшно.