Глава 25.
Половину ночи Костенко провёл за столом, вчитываясь в перевод, оставленный Ингой. Бумаги ливийца оказались не просто медицинским отчётом, а чем-то вроде детального протокола по кардиохирургии — области, которая в Союзе сейчас была на пике, но всё ещё требовала ювелирной точности. Листы кишели колонками цифр: дозировки препаратов до миллилитра, расчёты времени введения анестезии, поминутный ход операции на открытом сердце.
Обычно Сергей вникал в такие вещи мгновенно, выстраивая логические цепочки, но сегодня цифры плыли. Стоило ему закрыть глаза, как вместо графиков он возвращался обратно в тот момент, когда Курская поцеловала его. Этот поцелуй мешал думать и, что хуже всего, мешал оставаться тем самым майором Костенко, у которого «всё под контролем».
Утро выдалось голимым. Костенко сидел на кухне, обхватив ладонями третью по счёту кружку крепкого, почти чёрного кофе. Напротив сидела Даша и методично расправлялась с кашей. Она сосредоточенно чистила апельсин, дольки которого отправлялись в тарелку, и периодически, ничуть не смущаясь его присутствия, выплёвывала косточки прямо в ладошку, а потом кидала их в мусорное ведро.
— Больше никогда так не делай, — внезапно нарушил тишину Сергей.
Даша застыла с долькой апельсина в руке и подняла на него глаза.
— Вы про что? — спросила она с таким невинным видом, что Костенко на секунду усомнился, не приснилось ли ему всё это ночью.
— Про вчерашнее, — он опустил глаза вниз, изучая поверхность своего кофе. — Про твои… выходки.
— А-а… — Курская пожала плечами и отправила апельсин в рот. — Ну ладно. Как скажете.
Сергей даже нахмурился от неожиданности. Согласилась? Так просто? Он ожидал споров, оправданий или новой порции дерзости, а она просто кивнула, как будто он попросил её о чем-то банальном. Нонсенс. Какое-то неправильное у неё было это «ладно».
Он поднялся, чтобы налить себе ещё одну порцию кофе, а Даша, доев, встала и направилась к раковине с тарелкой. Когда она подошла ближе, Костенко инстинктивно, почти на автомате, отшарахнулся в сторону, освобождая ей путь с таким запасом, будто она была оголённым проводом.
Курская удивлённо вскинула бровь, остановившись.
— Вы чего? Сказала же: не буду. Вот ещё… Буду я сейчас портить прекрасное послевкусие апельсина вашим кофе.
Она закатила глаза и включила воду. Костенко нахмурился. Он знал, что Даша терпеть не может кофе. Ни вкус, ни этот «пережаренный», по её словам, запах.
— М-да, — пробормотал он, прислонившись к косяку. — А то разврат тут устраиваешь. Средь бела дня… То есть ночи.
— Разврат? — Даша обернулась, вытирая руки полотенцем. — Да разве ж это был «разврат»? Так-то, Сергей, вы сами виноваты, что руку мою не отпускали. Я, между прочим, вырваться пыталась. Немного.
Вот и разница поколений: современные люди, как Даша, ничего страшного не видят в том, чтобы немного пококетничать с противоположным полом, приравнивая это к дружелюбному общению, а в Союзе это больше походило на разврат. Ну, или на разврат для таких, как Сергей.
— Ещё и меня в этом обвиняешь? — он хмыкнул, но в этот раз без привычного ворчания. Скорее, с горькой иронией человека, который понимает, что проигрывает в споре.
— Да нет, не обвиняю. Просто не пойму, с каких это пор это считается «развратом». Я просто поцеловала вас. Просто поцеловала красивого мужчину. Что в этом такого криминального? — она пожала плечами, глядя на него снизу вверх. — Не убила, не укусила и даже не придушила. Но если для вас это так страшно и подрывает основы советского строя — могу губы на замок запереть. Мне не сложно.
Она коротко кивнула ему, как ни в чём не бывало, и вышла из кухни, оставив его одного. Её забавляла его старомодность и лицо, полное ужаса.
***
Институт трансплантологии и искусственных органов — то, ради чего Костенко отложил свой отсыпной на потом.
В коридорах царил контролируемый хаос. Мимо Сергея, едва не задев его плечом, пронеслись две медсестры с каталкой.
— Я же сказала, в палату его! — прикрикнула одна на другую. — Куда ты его на пост везёшь?
Из-за поворота, шаркая тапочками по пожелтевшему линолеуму, вышел сутулый дед в застиранном байковом халате. Он выглядел потерянным, но упорно шёл вперед, пока его не перехватила за локоть молоденькая санитарка.
— Дедушка, ну куда вы опять? Вам же лежать надо, операция только завтра! — она мягко, но настойчиво развернула его обратно.
Костенко поправил воротник пальто. Его здесь не ждали, но удостоверение открывало любые двери. Валерий Шумаков, ведущий специалист по трансплантации органов, нашёлся в своем кабинете, хотя «нашелся» — громкое слово. Он буквально влетел туда, сбрасывая на ходу окровавленные перчатки в урну.
— Майор Костенко, КГБ, — Сергей коротко представился, пресекая любые попытки выставить его за дверь. — По поводу ливийского врача.
Шумаков замер, а его плечи поникли. Он со вздохом опустился в кресло, даже не сняв марлевую повязку, которая теперь висела у него на шее.
— Опоздали вы, майор.
— Вы ждали его на даче в Солнечногорске? — Костенко присел на край стула напротив.
— Да, — хирург потёр покрасневшие от бессонницы глаза. — Мы должны были обсудить план сложнейшей операции по пересадке сердца. Хайдар — он был гением. Он работал в клиниках на другом конце света, у него был уникальный опыт ведения таких больных после операции.
— Мы ищем убийц, Валерий Иванович. Уже третьи сутки, — констатировал Костенко. — Но они как сквозь землю провалились. Наши прочесали весь район, но зацепок ноль. Есть подозрения на наркоманов, но...
— Наркоманы это. Точно вам говорю. — перебил профессор майора. — У нас в Солнечногорске их в последнее время — как ворон. Тащат всё, что блестит. И тусуются они в заброшенном здании, на самой окраине, где депо. Мрачное место. Местные туда и днём соваться боятся.
Доктор открыл ящик своего стола, начиная рыться в первом ящике, потом во втором, третьем... Потом прошёл к шкафу, продолжая искать, но кроме бесконечных карт пациентов, рентгенограмм органов грудной клетки, ангиограмм, электрокардиограмм и эхокардиограмм, скрепленных между собой огромной кучей, долго не мог найти нужного.
В одной из тумбочек он всё же нашёл: карта города Солнечногорска. Она лежала ещё с тех самых пор, как он приобрёл дачу в этом городе и изучал маршрут.
— Вот здесь примерно, — он развернул карту и пальцем указал на место, где находится это здание.
— Вот здесь? — Костенко подвинул карту к себе, рассматривая местность.
В дверь резко постучали.
— Валерий Иванович! В третьей инфаркт, реаниматологи уже там!
Шумаков выругался под нос, скомкал перчатки и взглянул на Костенко:
— Если бумаги ещё целы — верните. У меня операция двенадцатого марта. Ошибаться времени нет.
Он стремительно выбежал из кабинета, на ходу застёгивая чистый халат. Костенко остался один, держа в руках карту города.
Бумаги с медицинской информацией были надёжно спрятаны в сейфе Сергея, равно как и пачка сигарет «Marlboro», золотые кольца и часы «Longines» — принадлежавшие убитому ливийцу, которые до завершения дела он не мог никому отдать. Даже копии. Но из-за того, что до операции оставалось не так много времени, нужно было очень поспешить.
***
Машину беспощадно трясло на обледенелых колдобинах. Лейтенант Семёнов, сидевший за рулем, теперь не пытался умничать или вставлять едкие замечания. После того как Костенко фактически в одиночку размотал дело с польской шпионкой, Семёнов притих, и в его движениях появилось нечто вроде солдатской выправки перед старшим по званию. Теперь он обращался к Сергею без наигранного уважения.
— Думаете, они там, Сергей Александрович? — спросил лейтенант, прищуриваясь от бьющего в лобовое стекло снега. — Место гиблое. Если тот врач прав, то там чёрт ногу сломит.
— Там и будем искать, — отрезал Костенко.
Он смотрел в окно на проплывающие мимо чёрные скелеты деревьев, которые уже скоро сменились полуразрушенным локомотивным депо. Оно возвышалось над сугробами, как покинутый замок. Окна-глазницы веяли пустотой, а внутри гулял ветер, завывая в пустых шахтах лифтов.
Они вошли внутрь, подсвечивая путь фонарями. Луч света освещал в темноте кучи мусора, битое стекло и грязное тряпьё.
— Осматриваем каждый угол, — скомандовал Сергей. — Ищи следы недавнего пребывания: окурки, костры, свежую кровь.
Они прочесывали этаж за этажом. Под ногами хрустел лёд вперемешку с крошкой кирпича. Холод пробирал до костей, пробираясь даже под плотное пальто. Семёнов работал честно, он заглядывал в каждую щель, перерывал вонючие кучи ветоши, но заброшка была пуста.
На третьем этаже они нашли логово. Куча старых матрасов, пустые ампулы и характерный сладковато-гнилой запах, который ни с чем не перепутаешь.
— Были здесь, — Семёнов присел на корточки, трогая пальцем пепел в импровизированном очаге. — Но остыло всё. Часа четыре назад снялись.
Костенко выругался сквозь зубы. Он подошёл к разбитому окну, и ветер швырнул ему в лицо горсть свежего снега.
— Слиняли. Как почувствовали.
— Может, спугнул кто? — Андрей поднялся, отряхивая руки. — Или перебрались в другое место. У таких всяко есть какие-то запасные варианты.
Они пробыли там до двух ночи. Проверили подвалы, осмотрели соседние пристройки, даже заглянули в старые котельные. Никого. Только тени и свист ветра. Весь город уже спал, укрытый снежным одеялом, и только два офицера КГБ топтали обломки в пустом здании, пытаясь поймать призраков.
— Всё, Семёнов. Сворачиваемся, — наконец произнес Костенко. — Здесь ловить больше нечего. Завтра пробьем по притонам в самом городе. Куда их увозят в таких случаях, когда накрывают? В ЛТП или сразу в спецприемник? Вот там и начнём с утра.
Обратная дорога до Москвы казалась бесконечной. Костенко сидел на заднем сиденье, привалившись головой к холодному стеклу. Профессиональный провал бил по самолюбию.
Когда Андрей высадил его у дома, было уже начало четвертого. Костенко медленно поднялся на свой этаж, чувствуя каждый прожитый год в ноющих суставах. Он вошёл в квартиру, стараясь не шуметь.
В прихожей он скинул пальто, не глядя на стул, и прошёл к двери в гостиную. Ему не хотелось спать. Ему хотелось просто сесть и смотреть в темноту, пока не наступит утро. Но стоило Сергею зайти в комнату, как он увидел её.
Даша не спала или просто чутко среагировала на звук замка. Она сидела на диване, поджав под себя ноги, и смотрела на него из темноты под звук очень тихо работающей радиолы.