Запах пепла и сирени

Наступило холодное утро седьмого ноября — шестьдесят девятая годовщина Великого Октября. Для всей страны это был день красных гвоздик и торжественных маршей.

Костенко подготовил свой праздничный костюм с той же педантичностью, с какой готовил отчеты для управления. Черная ткань пиджака казалась поглощающей свет, а белоснежная рубашка была отглажена до неестественного, хрустящего состояния. В такой день капитан КГБ не имел права на морщинку, ведь он сам был частью государственной витрины.

Из комнаты вышла совершенно иная картина: заспанная Курская, чей облик решительно не вписывался в строгую геометрию утра. На голове — «волнистое гнездо», в глазах — полное отсутствие понимания важности момента.

— Смотрю, сегодня стол с кроватью не перепутала? — Костенко бросил на неё взгляд через плечо, затягивая узел галстука. — Или в темноте кухня и спальня уже стали различаться?

Шутка была сухой и больше саркастичной, чем добродушной. Он так шутит теперь почти каждое утро, с тех пор как после лихорадки Сергей проснулся и увидел, что девушка спит за столом на кухне, а её пушистые волосы запутали в себе всё: крошки хлеба и остатки муки после лепки домашних пельменей.

— И Вам доброе утро, — Даша закатила глаза, прислонившись к дверному косяку.

— Доброе-доброе, — он уже заканчивал варить себе кофе после завтрака.

— И сегодня работаете? Вам прямо «везёт» на праздники. Надеюсь, Вам хотя бы праздничный коэффициент настроение поднимет.

— Не волнуйся, это уж как-нибудь, — Сергей налил кофе, добавив в него молока.

— Вы всегда так кофе пьёте? В белом и прямо перед выходом? — Даша скептически прищурилась. — Или Вы искренне верите в то, что не заляпаетесь?

— Я верю в то, что у меня руки из того места. И рот тоже.

Он сел за стол, одним скупым движением смахнув в сторону хлебные крошки. До выхода оставалось пятнадцать минут. Четверть часа тишины перед тем, как город захлебнется в кумаче.

— Всё. Будь умницей. Я ушёл, — крикнул капитан, захлопывая дверь.

Но быть «умницей» не получилось.

***

Москва праздновала. На улицах царил тот самый «социалистический дурдом», в котором Даше, человеку из другого века, участвовать совсем не хотелось. Город утопал в красном: флаги, ленты, транспаранты «Слава Октябрю!» и «Слава Ленинскому комсомолу!» сливались в одну кричащую массу. Из мегафонов гремел бодрый голос диктора, вещающий об успехах пятилетки, а толпы людей в серых и коричневых пальто текли в сторону Красной площади.

Даша шла по переулкам, стараясь держаться подальше от главных магистралей. В одном из тупиков она замерла.

Ажурная сталинка впереди выглядела так, будто на неё стошнило праздничным складом. Огромные портреты Ленина висели почти внахлест, лозунги перекрывали друг друга, создавая плотный красный «нарост» на первом этаже и подвале. Это было слишком. Даже для 1986 года это выглядело как истерическая попытка доказать свою лояльность.

— Ленин, Ленин, опять Ленин... — Даша саркастично хмыкнула, рассматривая множество плакатов. — Какое разнообразие.

В таком месте находится либо что-то самое патриотичное в этой стране, либо слишком противозаконное.

— Девушка, что Вы там высматриваете? — раздался за спиной резкий мужской голос.

Даша обернулась. Мужчина лет сорока, в кожаной куртке и с тяжелым взглядом исподлобья, сложил руки на груди.

— Ничего. Просто... восхищаюсь масштабом патриотизма.

— Шли бы Вы отсюда, «восхищенная», — он сплюнул на землю и быстрым шагом направился к подвальной двери, скрытой за каскадом красной ткани.

Ещё пять минут назад она и не думала об этом, но раз уж так вышло... Даша спустилась к тому же подвалу и приложила ухо к двери. Из-за неё доносились какие-то звуки, шум и удары битов, но они были такими отдалёнными, что невозможно было разобрать, что происходит. Зато надпись «Кафе „Эврика”», где слово «кафе» было плохо закрашено, вселяла больше уверенности. Курская подождала минуту и, ведомая любопытством начинающего криминалиста (и природным авантюризмом), нырнула следом.

Внутри её встретил тяжёлый и навязчивый запах, который представлял собой смесь табачного дыма «Космоса»¹, дешёвого спирта и импортных духов. Это был совершенно иной мир. Здесь не было Ленина, но зато были Village People² — запрещённая американская музыка.

Из кассетника звучала запрещённая в те годы композиция «Sex Over the Phone»

Полумрак помещения прорезали красные светодиоды, создавая атмосферу загадочности и порока. Вдоль стен располагались обычные советские деревянные столы, на которых стояли чехословацкие фужеры. Здесь собралась «элита» в вареных джинсах и заграничной одежде, которая плевать хотела на государственный парад, проходящий над их головами.

Свет приглушили еще сильнее. На импровизированный подиум вышла девушка. Под ритмичные стоны западного хита она начала неумело, почти комично, но вызывающе снимать одежду до купальника.

Даша замерла у стойки. Теперь ей всё стало ясно. Множество плакатов, развешанных снаружи, были лишь попыткой создать видимость идеальной маскировки. Но это было самое настоящее «палево».

В тот момент, когда на импровизированной сцене вторая танцовщица только начала расстегивать расшитый пайетками жилет, тишину подполья разорвал не кассетник, а грохот выбитой двери. План организаторов — «все менты на параде» — провалился с треском. У милиции сегодня тоже было «усиление», и такие злачные места стояли в списках первыми.

— Всем стоять! Руки на стол, мордой вниз, интеллигенция недобитая! — крик дежурного офицера перекрыл музыку.

В подвал ворвались люди в серой форме. Вспышки фонариков заметались по стенам, выхватывая испуганные лица «золотой молодежи» и полуобнаженных девушек.

Даша не успела даже положить руки на барную стойку, как её опередил какой-то сержант, ухватив за плечо.

— В отделении разберемся, кто тут зритель, а кто артист, — произнёс кто-то из тех, кто устраивал задержание.

За кулисами послышался визг и грохот. Там «приняли» остальных танцовщиц, которые даже не успели накинуть халаты. Всех вперемешку погнали к выходу. Для тех, кто пришёл сюда не просто так, этот праздник закончился, и, возможно, навсегда.

***

В

районном отделении стоял невыносимый гвалт. Дашу втолкнули в камеру, где уже сидели четыре девицы. Вид у них был колоритный: густо подведенные синим карандашом глаза, начесы, залитые лаком «Прелесть», и наряды, которые в 1986 году считались верхом распутства — сеточка, люрекс и яркие помады.

Курская прижалась к холодной решетке. Гордость и страх смешались в ядовитый коктейль. Она знала: если она сейчас промолчит, её тоже оформят как «интердевочку».

— Эй! — она с силой дернула прутья. — Послушайте! Позвоните дяде! Мой дядя работает в КГБ, вы хоть понимаете, что вам за это будет?

В камере на секунду повисла тишина, а потом раздался дружный хохот. Самая крупная девица, в розовом платье и с размазанной тушью, откинула свои волосы, которые «колом стояли» от такого количества лака.

— Слыхали, девки? — она обернулась к подругам. — У нас тут родственники приближенных к Горбачёву! Слушай, мелочь, — она подошла к Даше вплотную, обдав её запахом перегара. — Дяди из «КГБ» племянниц по притонам не собирают. Они их дома за книжками держат. Ты хоть ври поскладнее.

— Скажи еще, что ты сама из французского посольства, — прыснула вторая, поправляя сползший чулок.

Даша сжала кулаки. Ей никто не верил.

Даже дежурный милиционер, проходя мимо, лишь лениво хохотнул:
— Слышь, «чекистка», сиди тихо. Сейчас за вами приедут, оформят по всей строгости за аморалку в праздничный день. Нашла время по стриптизам шастать.

Девушка ещё несколько раз настойчиво просила сотрудников правоохранительных органов связаться с её «дядей», но они отказывались. Лишь один из них с иронией согласился записать номер «несуществующего дяди из КГБ».

***

Т

олкнув тяжёлую железную дверь в дежурку, Костенко оказался в тёплом и слегка тёмном помещении. Его идеально отглаженная белая рубашка ослепляла на фоне грязных стен отделения, а в сочетании с таким же идеально чёрным пиджаком он был похож на карающее божество, случайно зашедшее в ад.

— Капитан Костенко, КГБ СССР. — голос Сергея звучал негромко, но дежурный лейтенант вскочил так, что стул отлетел к стене. — Мне звонили и сообщили, что здесь находится... моя племянница.

На лице дежурного отразился ещё больший страх. Примерно час назад он и его коллеги решили позвонить по «номеру несуществующего сотрудника госбезопасности», ожидая либо неверный номер, либо какого-нибудь поддельника этой девицы. Будучи слегка подшофе в честь праздника, они смеялись, шутили и задавали вопросы вроде: «Ну как там служба? Чебриков³ ещё не попёр? А его ещё не попёрли?»

Если бы они только знали, что там действительно тот, кого они боялись услышать, то никогда бы не стали звонить.

Дежурный, заикаясь, начал листать протоколы:
— Т-товарищ капитан... Мы не знали... Сейчас! — он схватил ключи и побежал к камере.

Костенко медленно пошёл следом. Его взгляд упал на Дашу. Она стояла у решётки, маленькая, растрепанная, рядом с полуголыми девицами, которые при виде его удостоверения синхронно втянули головы в плечи.

— Курская, — Сергей произнес её фамилию так, будто вынес смертный приговор. — Выйди оттуда. Живо.

Дежурный дрожащими руками провернул ключ. Девушке было страшно взглянуть в глаза капитану. Она хотела бы, чтобы всё оставалось как раньше: сидеть здесь, но теперь уже не в ожидании, а прячась от него. Однако она всё же медленно вышла, опустив голову.

Когда они шли к выходу, «ночные бабочки» провожали их мертвой тишиной. Та, что смеялась громче всех, тихо прошептала:
— Ни хрена себе... Реально чекист. Девке конец.

***

Праздничный салют расцвечивал небо над Москвой, но Костенко даже не поднял головы. Лишь когда они отошли от отделения на полкилометра, он обернулся к ней.

— Я не проститутка! — выпалила она что-то похожее на оправдание, видя, как сердитый капитан поворачивается к ней.

— Даша... — но его опять перебили.

— И не стриптизёрша! — снова выкрикнула она, стараясь донести капитану то, что она там оказалась действительно случайно и никакого отношения к деятельности «ночных бабочек» не имеет.

— Ты замолчишь или нет? — Костенко ещё больше нахмурился, но, не услышав больше ничего в ответ, продолжил, — Я тебе что с утра говорил? А ты что сделала? Ты меня до трибунала довести хочешь?!

Сейчас Сергей был весьма страшен в гневе. Таким она его видела лишь один раз, тогда, в Припяти на допросе. С тех пор он стал менее суровым, но вот сейчас... Сейчас он был очень суровым.

— Нет... — Курская тихо прошептала, смотря прямо себе под ноги. — Это случайность...

— Случайность... — повторил он, закатывая глаза. — Какая, к чёрту, случайность, Даша? Случайно можно только родиться, а всё остальное — это уже осознанный выбор!

Костенко перешёл почти на крик и тут же замолчал. В небе над Москвой снова громыхнуло — это начался очередной залп праздничного салюта. Вспышки зеленого и красного на мгновение осветили его лицо: плотно сжатые губы, глубокую складку между бровей и глаза, в которых сейчас было больше усталости, чем ярости.

Он снова зашагал вперед, но уже не так быстро. Тишина, наступившая между ними, была тяжелой, почти осязаемой. Даша плелась следом, глядя на его широкую спину в безупречном черном пиджаке. В его молчании читалось всё: и его разочарование, и риск, на который он пошел, и то, как сильно она выбила его из колеи.

Сергей вдруг остановился у старой чугунной скамейки в небольшом пустом сквере. Он сел, тяжело опершись локтями о колени и спрятав лицо в ладонях. Идеальный пиджак натянулся на его плечах. Сейчас, без своего грозного взгляда, Костенко не казался «карающим божеством». Он выглядел как человек, чей мир, выстроенный по линейке, окончательно пошел трещинами.

— Господи... — глухо донеслось из-под его ладоней. — Ну за что ты досталась мне?! За какие грехи, Курская?

Даша помедлила секунду, а потом осторожно, почти невесомо, опустилась на край скамейки рядом с ним.

— За всё хорошее...? — тихо ответила она, чуть склонив голову набок.

Костенко медленно убрал руки от лица и повернулся к ней. Даша встретила его взгляд своей самой обезоруживающей улыбкой — виноватой, грустной, с плотно сжатыми губами. В её глазах читалось такое искреннее раскаяние, что его внутренний предохранитель окончательно перегорел.

Он смотрел на неё, на её растрепанные волосы, на испачканный в подвальной пыли рукав куртки и понимал: кричать бесполезно. Наказывать — бессмысленно. Она была из другого времени, и её невозможно было загнать в рамки его уставов.

— У тебя очень специфическое представление о добре, Даша.

Мужчина откинулся на спинку скамейки и закрыл глаза, подставляя лицо ледяному ветру.

Курская понимала, что опять Сергею может как минимум влететь даже за один её малюсенький просмотр такой запрещённой вещи. Но исправить уже ничего нельзя. Остаётся надеяться, что пронесёт. Ладно она, её ещё может «выбросить» обратно в 2013 в любой момент, а он? Ему ещё жить в этом времени.

— Ну... Я же не специально... — она грустно вздохнула, рассматривая лицо капитана в полумраке.

— Ещё бы ты сделала это специально, — моментально отозвался он, смотря в какую-то одну точку на небе.

— Тогда... Вы на меня не злитесь? — она сделала самый тоскливый взгляд, который только могла изобразить, чтобы вызвать в нём хоть каплю сочувствия и желания простить ей это незабываемое седьмое ноября.

— Ох, Курская... — Сергей тяжело вздохнул, потирая лицо рукой.

Ога поняла по его тону, что гнев капитана ушел, оставив после себя лишь усталость человека, который слишком долго держал оборону. Даша не удержалась. Подавшись вперед, она робко, почти невесомо, коснулась его предплечья, а затем, не встретив сопротивления, обвила его левую руку своими.

Она прижалась к его плечу, чувствуя жесткую, холодную ткань пиджака и твердость его мышц. Это был первый раз, когда девушка позволила себе такую вольность. До этого между ними всегда была невидимая стена — его погоны, его возраст, его суровость. Но сейчас она была просто донельзя рада, что Сергей и в этот раз её прикроет.

— Ну вот, значит, уже не злитесь, — промурлыкала она, уткнувшись носом в его рукав, чувствуя знакомый запах одеколона и кофе. — Раз не вырываете руку, значит, я прощена.

Костенко замер. Он сидел неподвижно, боясь даже вдохнуть.

Сергей посмотрел вниз — на её маленькие ладони, сцепленные на его рукаве, и всё же выдавил:

— Курская, ты... Ты что делаешь?

— Я очень радуюсь, что вы такой... — она запнулась, подбирая слово, — ...милосердный.

Костенко медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой силы, положил свою правую ладонь поверх её рук. Он не обнял её в ответ, просто на мгновение прижал её пальцы к своему локтю, фиксируя этот момент.

— Может, мы уже пойдём? — Она подняла голову, сталкиваясь с его взглядом. — А то заболеете опять после прогулок в одном-то пиджаке.

Он поднялся, вынуждая её отпустить руку.
— Пойдем.

Они пошли к дому. Даша скакала рядом, чтобы не мёрзнуть, то и дело задевая Костенко плечом, а он шел прямо, глядя перед собой. Она чувствовала его прощение. Самое честное и самое дорогое.

______________________________________
¹ «Космос» — марка сигарет, которая была широко распространена в СССР.

² Village people — Американская диско-группа. В 1985 году КПСС распространило среди бюрократов секретный чёрный список исполнителей и песен, которые считались «идеологически вредными». Музыка коллектива была классифицирована как «жестокая».

³ Виктор Михайлович Чебриков — Председатель КГБ СССР с 1982 по 1988.