Запах пепла и сирени

Ноябрьский день в гаражах пролетал незаметно, несмотря на вечную сырость и пронизывающий холод. К четырем часам дня сумерки уже начали сгущаться, окрашивая бетонные стены в грязный синий цвет. Внутри гаража было теплее — работала электроплитка, на которой в закопченном чайнике свистела вода.

Вася и Даша работали уже шестой час. За это время они успели обсудить всё на свете: от того, что в местном гастрономе «выбросили» импортный сервелат, до воспоминаний о школьных годах.

— Вот ты, Даш, говоришь — география, — Вася, вытирая лицо грязным предплечьем, ухмыльнулся. — А у нас географичка, Зинаида Петровна, была женщиной суровой. Твердила: «Грачёв, если не выучишь столицы соцстран, будешь всю жизнь в мазуте ковыряться». И ведь как в воду глядела! Вот, ковыряюсь. А ты? Небось, отличницей была?

— Почти, — Даша улыбнулась, подсвечивая ему фонариком блок цилиндров. — Только по физике вечно «четыре» ставили. Учитель говорил, что у меня «гуманитарный склад ума при техническом любопытстве». Это он так деликатно намекал, что я лезу туда, где ничего не понимаю.

— Ну, в моторах ты уже побольше некоторых мужиков понимаешь, — Вася кивнул на разобранный карбюратор. — Давай, подай-ка мне ключ на двенадцать. И фонарик чуть левее…

Они работали слаженно. Даша уже привыкла к этой «неофициальной» работе. Сергей Александрович хоть и выдал ей документы, но Даша предпочитала оставаться здесь, с Васей. Это была её любовь к своему другу и их болтовне. К тому же, Вася «отстегивал» ей честно заработанные советские рубли.

К концу смены усталость начала давать о себе знать. Руки подрагивали от холода, а свет фонарика казался слишком тусклым.

— Последний штрих, — выдохнул Вася, пытаясь затянуть хомут белой «копейки»Советский автомобиль, выпускавшийся с 1970 по 1988 год, ставший символом массовой автомобилизации. Название «копейка» связано с индексом «01», который ассоциировался с первой минимальной монетой.. — Придержи вон тот кожух, Даш. Только аккуратно, там край острый, как бритва. Я его еще не зачистил.

Даша кивнула, просовывая руку под капот. Она хотела ответить что-то колкое про того учителя физики, который только «четыре» и ставил девушке, но рука, онемевшая от холода, предательски соскользнула. Резкий, холодный рывок прошел вдоль предплечья. Она даже не сразу поняла, что произошло, пока не увидела, как синяя ткань комбинезона мгновенно потемнела.

— Ой… — выдохнула она, отдергивая руку.

— Даша! — Вася выскочил из-под капота, едва не ударившись затылком, и его лицо тут же приобрело землистый оттенок. При виде крови, которая начала капать на бетонный пол, он заметно пошатнулся. — Твою же… Я же говорил!

‎— Вась, это не больно, — Даша инстинктивно зажала рану рукой, чувствуя, как ладонь становится мокрой и липкой. — Не смертельно. Бинт есть?

‎— Есть, есть... Где-то был... — Вася лихорадочно рылся в ящике, вышвыривая на пол какие-то квитанции и старые свечи зажигания. — Вот! Чистый! Давай руку сюда.

Он перевязывал её руку быстро, почти не дыша, и Даша видела, как у него белеют губы. «Боится крови», — мелькнула догадка. Руки у парня дрожали. Бинт ложился неровно, Вася стягивал его слишком сильно, отчего кожа вокруг начала белеть, но Даша не стала ничего говорить.

— Иди домой, — почти взмолился Вася, завязывая узел. — Даша, пожалуйста. Если твой дядя узнает…

— Тут всего лишь царапина, — тихо сказала она, когда он закрепил край бинта, завязав его неуклюжим узлом. — Не отрезала же.

‎— Ага, царапина... — Вася сглотнул, глядя на её перебинтованную руку. — Если твой дядя увидит, он мне эту «царапину» на лбу сделает.

‎Несмотря на панику Васи и пульсирующую боль, Даша наотрез отказалась уходить. Она просто пересела на край ящика, демонстративно спрятала пораненную руку рукавом комбинезона и заявила:

— Я не уйду, пока не закончим. Мне еще за полчаса не заплачено. Давай, закручивай свой хомут. Фонарик я и правой подержу. Всё, не отвлекайся.

Он знал: спорить с Курской — всё равно что пытаться остановить танк голыми руками. Иногда танк остановится сам, а иногда... Так они и проработали оставшееся время. Девушка подавала ключи здоровой рукой, Вася поминутно косился на её бинт, который начал подозрительно темнеть в центре. Когда смена закончилась, Вася, как обычно, «отстегнул» ей — несколько измятых бумажных рублей.

‎— Иди уже, «герой труда», — проворчал он на прощание. — И это... Если дядя будет спрашивать, скажи, что это я виноват. Не доглядел.

‎Но Курская только отмахнулась.

‎***

В квартире её встретил запах крепкого кофе и тишина, нарушаемая только шуршанием бумаги. Сергей Александрович, как обычно, зарылся в свои бесконечные папки. Пиджак был брошен на спинку стула, ворот рубашки расстегнут, а на переносице поблескивали очки для чтения — редкий кадр, который он позволял видеть только ей.

Костенко поднялся, чтобы идти за очередной порцией кофе, и они столкнулись в узком коридоре. Он уже открыл рот, чтобы привычно спросить: «Всё нормально?», но взгляд его мгновенно упал на её левую руку. Белый бинт на руке скрыть не получилось.

‎Лицо капитана мгновенно изменилось. Он не просто нахмурился — он буквально посерел, а глаза стали холодными и сканирующими.

‎— Это что такое?

‎— Да так... В гараже зацепилась, — Даша попыталась спрятать руку за спину, но он перехватил её за локоть. Не сильно, но и не слабо.

‎— «Зацепилась», — повторил он, рассматривая узел, который намотал Вася. — Грачёв вязал?

‎— Вася. Он молодец, сразу перевязал, — заступилась она.

‎— «Молодец», — Костенко саркастично хмыкнул, и в этом звуке было столько презрения к Васиным медицинским талантам, что Даше стало почти жалко друга. — Намотал так, что у тебя пальцы скоро синеть начнут. Кровоток пережал, умелец хренов. Машинам он, может, и подходит, но к людям его подпускать нельзя.

‎— Да всё нормально, Сергей...

‎— Иди, — он кивнул в сторону кухни.

‎— Ну зачем? — она покрутила рукой в воздухе, словно пытаясь убедить Костенко, что Вася сделал всё не так плохо. — Правда, всё хорошо.

‎— Сядь, — отрезал он. — Это был не вопрос.

‎Даша послушно поплелась на кухню и опустилась на табурет. Костенко вышел и через минуту вернулся со своей скудной аптечкой — той самой жестяной коробкой. Он сел напротив, почти вплотную. От него пахло всё так же: одеколоном и кофе.

‎Сергей начал разматывать бинт. Его большие, мозолистые пальцы работали удивительно аккуратно, а губы были сжаты в тонкую линию. Когда последний слой бинта упал на стол, открывая длинный, неровный порез, Костенко шумно выдохнул через нос.

‎— И трёх дней без приключений прожить не можешь, — начал он привычное ворчание, доставая пузырек с перекисью. — То притоны, то гаражи. Теперь вот это... Ты что, хочешь увидеть мою седину до Нового года? Или, может быть, сразу разжалование?

‎— Разве за такое разжаловывают? Это же просто царапина! — Курская недоверчиво вскинула брови, не в силах поверить в слова капитана. Он, как всегда, преувеличивает. — К тому же, Вася всё забинтовал, так что вообще ничего страшного.

‎Он прижал ватку к ране. Даша шикнула от резкой боли, и Костенко тут же замер, дуя на порез, как на детскую ссадину.

— Это просто повезло, что «просто царапина». Но как я и сказал раньше: Васе машины доверять можно, а тебя — нельзя, — продолжал он ворчать, хотя сам видел: Грачёв обработал рану неплохо. — Доверять ему я не могу. Вечно ты ищешь, где бы...

‎— Где бы что? — тихо спросила Даша, глядя, как он сосредоточенно накладывает новый бинт — виток к витку, идеально ровно.

‎— Где бы на свою задницу проблем найти, — закончил он, не поднимая глаз.

‎Костенко перевязывал её медленно, нарочито долго. Его пальцы постоянно касались её кожи, и Даша ловила себя на мысли, что ей не хочется, чтобы он заканчивал.

‎— Всё, — он закрепил край бинта аккуратным узелком. — Чтобы завтра никаких приключений. Поняла?

‎Он поднял глаза, и на расстоянии всего десяти сантиметров Курская увидела лишь мужчину, который чертовски устал за всё бояться.

‎— Поняла, Сергей Александрович, — прошептала она.

‎— Иди уже... ремонтница, — он легонько подтолкнул её руку от себя, но взгляд его еще долго провожал её до двери комнаты.

‎Даша ушла в свою комнату, но тишина продлилась недолго. Минут через десять она снова появилась на пороге его комнаты. Костенко к тому времени уже вернулся к своим папкам, сосредоточенно черкая что-то на полях документа.

‎— Сергей Александрович… — позвала она негромко.

‎Костенко замер, думая, что его больше всего бесит прямо сейчас: то, что она опять называет его по имени и отчеству, или то, что она в принципе мешает. Он медленно поднял голову, и Даша увидела, как он картинно, со вкусом, закатил глаза. Это было выражение лица человека, который только что решал судьбы Родины, а теперь вынужден отвлекаться на бытовые мелочи.

‎— Курская, — вздохнул он, откладывая ручку. — Ты можешь дать мне хотя бы полчаса тишины? У меня отчет, который завтра должен лежать на столе у руководства. Что на этот раз?

‎— Мне нужно в душ, — Даша приподняла забинтованную руку. — Но Вася сказал, что рана глубокая, и мочить бинт категорически нельзя. А я одной рукой пакет не намотаю. Поможете?

‎Мужчина посмотрел на неё так, будто она попросила его помочь скрыть улики преступления. Он шумно выдохнул, демонстрируя крайнюю степень утомления её присутствием, но всё же поднялся со стула.

‎— Господи, за что мне это… — пробормотал он, направляясь к кухонному шкафу.

‎Капитан нашел чистый целлофановый пакет, которые в Союзе тщательно мыли и сушили, и моток широкого медицинского пластыря.

‎— Иди сюда, — скомандовал он, указывая на табурет.

‎Даша подошла. Сергей действовал быстро и решительно. Он надел пакет ей на предплечье и начал обматывать края пластырем, закрепляя их выше и ниже бинта.

‎— Стой смирно, — ворчал он, когда девушка невольно дернулась от щекотки. — Если вода попадет внутрь — пеняй на себя. Будешь потом ходить на перевязки в ведомственную поликлинику, там с тобой церемониться не станут.

‎Расстояние между ними снова сократилось. Даша видела каждую морщинку в уголках его глаз, чувствовала его ровное дыхание. Он казался таким сосредоточенным, но на деле это была лишь «показуха» всей своей серьёзности.

‎— Всё. Марш в душ. И чтобы руку не поднимала выше головы, — он легонько подтолкнул её к выходу.

‎Спустя полчаса Даша вышла из ванной — раскрасневшаяся от пара, в своей привычной футболке из 2013, которая уже успела стать пижамой, с мокрыми волосами, обмотанными полотенцем. Пакет на руке смешно шуршал. Костенко всё еще сидел за столом, но папки были отодвинуты в сторону — он просто пил уже остывший кофе, глядя в окно на ночную Москву.

‎— Сергей... — она подошла ближе, подсовывая ему свою руку, — снимите, а?

‎— Дай сюда, — он достал из ящика стола острые канцелярские ножницы.

‎Он взял её руку, придерживая за локоть. Это был самый опасный момент. Костенко осторожно просунул кончик ножниц под слой пластыря. Его рука была твердой как скала, но Даша видела, как напряглись мышцы на его челюсти. Один неосторожный жест — и он мог снова её поранить, но на этот раз уже сам.

‎— Не дыши, — прошептал он.

‎Даша замерла, глядя на его опущенные ресницы. Щелк — и пластырь поддался. Он аккуратно разрезал пакет и освободил руку. Бинт под ним был идеально сухим.

‎— Спасибо, — тихо сказала она, когда он наконец отпустил её локоть.

‎Костенко ничего не ответил. Он просто начал собирать обрезки пластыря и пакет со стола.

‎— Иди спать, — наконец сказал он, не глядя на неё. — Поздно уже. Завтра проверю твою руку, так что будь готова к шести.

‎— Так рано?... — она грустно вздохнула. Сергей уходил на работу рано, а потому ей нужно было тоже так встать, чтобы он окончательно убедился, что никто не умирает от истекания крови.

‎— Так рано. Кровать — там, — напомнил он, возвращаясь к своему суровому тону. — Всё, иди уже.

‎Он снова сел за работу, но как только дверь её комнаты закрылась, Сергей Александрович откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Работать над отчетом стало окончательно невозможно.

Костенко еще долго сидел за столом, глядя на пустую чашку. Он понимал, что его «спокойная» жизнь окончательно закончилась в тот день, когда эта девчонка появилась в его мире. И самое страшное было в том, что ему это начинало нравиться.