Запах пепла и сирени

Уже месяц как Зубов официально вертится вокруг Людочки. Сергей отступил. Возможно, для него так даже и лучше. Любовь выводит из строя то, что должно всегда быть начеку. Если и любить, то точно не сейчас. Сейчас у него другая забота.

Словно в подтверждение его мрачных мыслей, октябрь в этом году выдался мерзким: ледяной дождь вперемешку с колючим снегом. Ещё вчера Москва обманчиво дышала теплом: +4, ленивое солнце и блестящие лужи. А ночью погода будто сошла с ума. К утру ударил минус, и вся эта влага превратилась в «стекло». Сверху посыпал мелкий ледяной дождь. Город стал серым, скользким и враждебным. Та самая «гадость», когда промерзаешь до костей за пять минут.

На окраине города, в промышленной зоне, шло следственное мероприятие: поиск выброшенного орудия преступления, которым занимался лично Костенко. Почему он, а не какой-нибудь младший лейтенант, на таком пустяковом, но изматывающем задании? Потому что ещё месяц назад капитан повёл себя неподобающе с майором прямо под окнами Людочки. Это своего рода наказание.

Зубов, не скрывая торжествующей ухмылки, зачитал приказ: «Ввиду особой важности утерянного вещдока по делу иностранного шпиона (который всё ещё был не взят оперативниками), капитан Костенко лично возглавит поисковую группу на местности. До полного обнаружения».

Костенко понимает, что это «пустышка», что вещдока там может и не быть, но ослушаться приказа — это трибунал или вылет со службы. И он, разумеется, идет выполнять.

Сергей провел на ногах семь часов.  Вчерашние лужи превратились в катки, а ледяной дождь заливал за шиворот. Зубов несколько раз проезжал мимо в теплой «Волге», приоткрывал окно и с издевкой спрашивал: «Ну что, Сергей Александрович, как успехи? Родина верит в вашу дотошность». Капитан очень хотел нахамить в ответ, но сдерживался. Иначе это вообще бы никогда не закончилось.

К концу поисков, которые, как и ожидалось, не принесли особых результатов, все начали расходиться. Даже Семёнов был относительно тепло одет, не то что Костенко. И самое главное: в прогнозе погоды на этот день не было ни слова о том, что будет такая плохая погода! Даже метеорологи оказались не на высоте...

Уже у своего подъезда мужчина вышел из машины. Его темно-синий пиджак, который он всегда носил, был насквозь мокрым и в некоторых местах испачкан. Сергей и сам выглядел не лучшим образом: его слегка пошатывало, лицо, кроме щёк, было не просто бледным, а землистым, а глаза горели неестественным «свинцовым» блеском. Он уже понял, что простыл, но старался не обращать на это внимания.

— Не дождешься, — произнес Костенко, кашляя в кулак, и направился к подъезду. — Я ещё... на твоих похоронах простужусь.

***

В квартире сухо и тепло. Студентка (или уже бывшая?) факультета криминалистики пробует себя в роли повара: на ужин выходного дня она решила приготовить домашние пельмени.

По радио, которое Курская теперь слушала и без Сергея, играли популярные песни тех лет, что придавало этому дождливому и немного снежному воскресенью особую атмосферу.

Хлопнула входная дверь, и следом раздался звук упавших ключей. Вернулся. А вот она не успела закончить.

— Сергей! С ужином небольшая накладочка вышла. Нужно время, — Даша быстро обтёрла мучные руки о тряпку и пошла в сторону коридора. — Ой... Что с Вами?

Курская резко остановилась, видя капитана совершенно не таким, каким он был обычно. Сейчас он был каким-то... Бледным и одновременно красным.

— Ничего. Иди.

Он, как обычно, не стал отвечать на вопросы о своём самочувствии. Зачем обсуждать такие вещи? Его позиция была чёткой: «Офицер не болеет, офицер временно недомогает». Костенко не собирался показывать свою слабость.

Однако Даша всерьёз обеспокоилась физическим состоянием офицера и не стала слушать его слова.
— Давайте я вам помогу... — произнесла она, помогая стаскивать с него пиджак, который местами даже заледенел от холода. Это было нелегко — пиджак был большим и тяжёлым, а его ткань буквально прилипала к рубашке, а та — к телу.

— Даша, уйди... Не девчоночье дело, — даже в такой ситуации Сергей не сдавал свои позиции и пытался оттолкнуть её помощь, но она не отпускала.

Напор Даши в этот раз, возможно, единственный за всё время, оказался сильнее его железной выдержки. Мокрый пиджак Костенко остался в руках девушки.

— Дальше я сам.

Даша не стала спорить. Она понимала, что лишить его последних крох достоинства не лучшая идея. Девушка вышла на кухню, давая ему возможность сменить промокшую насквозь рубашку на сухую домашнюю футболку.

‎В советских учебниках можно было бы прочитать: «Дайте больному чай с мёдом и укутайте его тремя одеялами». Однако современные люди понимают, что нельзя допускать ещё большего перегрева организма.

Аптечка Сергея была образцом советского минимализма: старая жестяная коробка, в которой сиротливо гремели стеклянный градусник в футляре, пачка парацетамола, пара рулонов бинта и начатый пузырек йода. Никаких «быстрых» порошков из будущего, никаких витаминов.

Когда она вернулась в комнату, он уже лежал, укрывшись тяжёлым одеялом по самый подбородок. Лицо его в полумраке казалось высеченным из камня, если бы не болезненный румянец на скулах.

— Вот, выпейте, — она протянула ему две таблетки и кружку с некрепким тёплым чаем.

Костенко приоткрыл один глаз, подозрительно глядя на ладонь девушки, будто она предлагала ему яд, но всё же подчинился.

Даша принесла из ванной тазик с прохладной водой и небольшое полотенце. Сев прямо на ковер у дивана, она аккуратно сложила ткань и положила её ему на лоб. Сергей дернулся, порываясь сбросить компресс, но она мягко прижала полотенце ладонью.

— Сергей Александрович... — тихо начала она.

— Я тебе говорил не называть меня так, — перебил он, не открывая глаз. Голос капитана звучал хрипло, но в нем всё еще слышались командные нотки.

— Ладно. «Просто Сергей»... Полежите спокойно. Вам нужно, чтобы температура спала.

— Мне не нужна сиделка, Даша, — проворчал он, хотя уже не пытался убрать её руку. — Иди... Тебя там ужин ждёт. Сама ешь. Я не голоден.

— Я только проверю, — пообещала она.

Она вернулась на кухню, где радио продолжало негромко бормотать какую-то эстрадную мелодию. Лепка пельменей теперь казалась ей механическим, успокаивающим процессом, но мысли всё равно были в той комнате. Раз в десять минут она тихо, почти на цыпочках, возвращалась к дивану.

—  Я тебя прекрасно слышу, — констатировал Костенко, лёжа под одеялом с закрытыми глазами. Он отчётливо слышал, как она ходит туда-сюда по квартире, а потом и вовсе приближается к нему.

— Я и не пытаюсь быть бесшумной, — сказала Курская, остановившись у дивана Сергея. Она внимательно посмотрела на него, а затем осторожно сняла уже тёплое полотенце с его лба.

— Ага, конечно... — он знал, что это ложь. — Я сам справлюсь. Не маленький.

Но в ответ на это на лоб капитана только легло прохладное и влажное полотенце, а затем одеяло было откинуто почти до колен.

— Совсем страх потеряла? — абсолютно беззлобно произнёс он, открыв один глаз.

— Он обязательно вернётся, если Вы продолжите устраивать баню своему организму. Так нельзя.

— Иди уже, — повторил он, стараясь кратко и доходчиво объяснить своей подопечной, что он взрослый человек и сам знает, что делает. — Иди-иди, — ещё раз настойчиво проговорил он, видя, что она сомневается.

Курская вышла из комнаты, но ненадолго. Через пятнадцать минут она вернулась и обнаружила, что капитан всё ещё лежит с мокрым полотенцем на лбу. Не обращая внимания на возможные возражения, она подошла ближе и убрала полотенце.

Температура спала, и лицо офицера стало более здоровым. Он открыл глаза и посмотрел на неё снизу вверх, а она, заботливо вернув ему чёлку на лоб, которую сама же убрала, чтобы положить полотенце, нежно улыбнулась.
— Всё, — Даша отставила тазик и выпрямилась, — теперь нужно поесть. Я не принимаю возражений, Сергей.

Костенко хотел было съязвить, но Даша уже упорхнула на кухню. Через минуту она вернулась, неся тарелку, над которой поднимался ароматный пар. Домашние пельмени, аккуратные и белые, блестели от сливочного масла.

— Я сама лепила, — добавила она, ставя тарелку на низкий столик у дивана. — Будет очень обидно, если они остынут просто так.

Сергей со вздохом приподнялся на локтях. Слабость всё еще свинцом наливала мышцы, но отступать было некуда. Эта девчонка явно была настроена решительнее, чем он сейчас.

Вкус показался ему странным. Из-за высокой температуры вкусовые рецепторы безбожно врали: мясо казалось почти пресным, а сливочное масло отдавало каким-то металлическим привкусом. Но он продолжал медленно есть, глядя, как Даша сидит напротив и внимательно следит за каждым его движением.

Ему стало вдруг не по себе. За всю его службу в «конторе» и до неё забота обычно была либо формальной, как, например, справка из ведомственной поликлиники, паек к празднику, сухое «как здоровье?» от коллег, либо же имела корыстные мотивы.

Впервые за много лет Сергей почувствовал, что кто-то переживает не за «товарища капитана», который должен завтра выйти на смену, а за него самого. Просто потому, что ему плохо.

— Вкусно? — тихо спросила она, заметив его задумчивый взгляд.

— Нормально, — буркнул он, стараясь вернуть лицу привычную суровость.

Он всё доел и лёг обратно, развернувшись к ней спиной.
— Спасибо. Дальше я сам справлюсь, — пробубнил он в свою подушку.

— А Вам ещё чаю налить? — спросила Даша, забирая посуду, таз с водой и полотенце.

Костенко повернул голову и бросил недовольный взгляд, который буквально говорил: «Ты уйдёшь или нет?».

— Ладно-ладно. Спокойной ночи.

Курская ушла, исполнив желание капитана остаться в одиночестве. Но ушла она только за порог его комнаты. Оставить его один на один с лихорадкой, которая в любой момент могла вернуться, Даша просто не могла. Она знала, что пик действия таблеток пройдет через пару часов, и если температура снова поползёт вверх, он может просто не проснуться.

***

На кухне было тихо. Радио уже давно смолкло, и только редкие капли дождя, превратившиеся в ледяную крупу, тихо стучали по стеклу. Девушка не зажигала верхний свет, довольствуясь тусклым пятном от настольной лампы. Она сидела на табурете, поджав ноги, и чутко прислушивалась к каждому звуку из-за стены.

Раз в полчаса она подходила к двери его комнаты. Не заходила — знала, что у него чуткий сон оперативника, и он расценит это как очередное посягательство на его территорию. Она просто стояла у щели в дверном проеме, задерживая дыхание, а потом возвращалась обратно.

Она так и уснула там же, на кухне, положив голову на сложенные на столе руки.