Глава 15
Баки тихо прикрыл за собой дверь, стараясь, чтобы ни один звук не выдал его присутствия. Он начал разглядывать комнату, отмечая каждую деталь. Комната была небольшой, но светлой: бежевые стены, аккуратно застеленная кровать с простым покрывалом, а на подоконнике — два горшка с зеленью, вносящие в пространство немного жизни. Баки провёл взглядом по мебели — тумбочка у кровати, небольшой шкаф, комод. Тумбочка, которая привлекла больше всего его внимание, стояла рамка с фотографией, и он подошёл ближе.
На снимке были две женщины: одна постарше, с мягкими морщинками у глаз, другая — молодая, светловолосая, с широко распахнутой улыбкой, в которой было столько искренности, что он непроизвольно задержал дыхание.
Эвелин.
Он застыл, не отрываясь от этой улыбки. В голове вспыхнуло другое изображение — старое, чёрно-белое, размытое временем. Он и Лин. Она тоже улыбается — так же широко, будто мир принадлежит только им двоим.
***
Баки сидел на низкой скамье, упершись локтями в колени. Тусклая лампа под потолком покачивалась от сквозняка, роняя на стены длинные, рваные тени. Комната была узкой, с грубой деревянной мебелью и запахом гари, который всё ещё стоял в воздухе после недавнего боя. Где-то вдалеке глухо гремели орудия, но здесь, за толстыми стенами, было слишком тихо — тишина давила, будто кто-то вычерпнул из неё весь воздух.
В руках Баки была фотография, потертая по краям. Он провёл большим пальцем по гладкой поверхности, разглаживая. На снимке они были вдвоём. Она — со светлыми волосами, с той самой лёгкой улыбкой, в которой всегда было столько тепла, что даже чёрно-белая плёнка не смогла его спрятать. Баки помнил тот день: как она смеялась, когда он настоял на фото «на память». Смеялась и ворчала, что он зря тратит плёнку... но осталась рядом, прижавшись к нему плечом.
Барнс сглотнул, чувствуя, как что-то тяжёлое снова сжимает грудь. Он смотрел на снимок так, будто хотел провалиться внутрь — туда, где всё было проще. Где они сидели втроём — он, Стив и Лин — на крыльце дома в Бруклине и спорили, кто первым добежит до пирожковой на углу. Где она шутливо дёргала его за рукав и говорила с улыбкой: «Не зазнавайся, Барнс».
А теперь... пустота.
Он видел её в кошмарах — среди огня, под грохот криков, и каждый раз тянул руку, пытаясь вырвать её из этой мясорубки... но всегда просыпался раньше, чем успевал. И хуже всего было не это. Хуже всего — понимать, что надежды почти не осталось.
Слишком много погибших, никого не осталось. Стив говорил, что они не нашли её тело, и скорее всего тело под большим завалом снега.
Дверь тихо скрипнула, и он не сразу отреагировал. Лишь когда услышал голос, поднял голову.
— Ты как? — Стив стоял в проёме, с растрёпанными волосами и усталостью на лице. Он держал руку на косяке, будто не решался войти.
Баки криво усмехнулся, пряча фотографию в ладони.
— Прекрасно, Кэп. Просто отдыхаю. — Слова прозвучали сухо, почти колко.
Стив всё же зашёл, медленно прикрыв за собой дверь.
— Я знаю, что это нелегко. Но мы вытащили оставшиеся отряд. Это уже много.
Баки фыркнул и отвернулся, глядя в пол.
— Много... — он сжал пальцы сильнее, чувствуя, как ногти впиваются в бумагу. — Знаешь, что «много»? Это когда те, кого ты любишь, остаются живы. Вот это много, Стив.
В комнате повисла тишина, только за окном гремел дальний взрыв. Стив медленно подошёл ближе.
— Ты не можешь винить себя. Ты не был рядом, когда это случилось. Никто не мог предсказать...
— Да при чём тут предсказать?! — резко сорвался Баки. Он вскочил, сжав кулаки, будто сдерживая что-то большее, чем злость.
— Я должен был сказать ей раньше. Должен был... чёрт, я тянул до последнего! Я должен был попросить что бы меня вставили в их отряд и поехать с ней... — Голос дрогнул, срываясь на хрип. — А теперь её нет.
Стив замер, глядя на него с болью, которую пытался скрыть. Он не сразу ответил.
— Бак... — он произнёс тихо, почти шёпотом, как имя, которое нельзя было произносить громко. — Мы не знаем наверняка.
— Знаем. — Голос Баки стал глухим. Он опустил голову, прикрыл глаза ладонью. — Ты ведь слышал, что говорили остальные. Никто не выжил.
Роджерс не стал спорить. Он подошёл и положил руку на его плечо. Баки молчал — только дыхание было резкое, сбивчивое, и стук сердца, который он слышал слишком отчётливо. Он снова посмотрел на фотографию. На её улыбку. На то, кого больше никогда не увидит.
— Я даже не успел сказать ей, что... — голос сорвался. Он не договорил. Просто сжал снимок так, что побелели пальцы.
Стив вздохнул, убирая руку. Он знал, что сейчас любые слова будут лишними. А Баки продолжал стоять с этим клочком бумаги, чувствуя, как мир рушится второй раз за день. На этот раз — внутри него.
***
Он провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть не только усталость, но и груз воспоминаний. В груди разливалась тяжесть, будто невидимые тиски медленно сжимали сердце, не давая вздохнуть. Эти воспоминания... он боялся их, ненавидел и ждал одновременно. Каждое возвращение в прошлое становилось пыткой и единственным напоминанием о том, кем он когда-то был. Баки сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели, а металл протеза тихо скрипнул.
Он не смог её защитить.
Эта фраза грызла его все годы, когда сознание хоть на миг пробивалось сквозь глухой лёд программирования. И теперь, сидя здесь, он понимал: время не залечило эту рану — лишь вогнало её глубже.
Он снова опустил взгляд на рамку с фотографией. Девушка смотрела прямо в объектив, мягкая улыбка играла на губах, а в глазах светилась особая теплота — та, что могла согреть даже самые мрачные дни. Баки провёл пальцем по снимку, словно пытаясь ощутить её живое тепло сквозь холод бумаги. Уголки губ дрогнули, и на лице появилась едва заметная улыбка — горькая, но настоящая.
Дверь приоткрылась, и Баки резко обернулся, словно его застали за чем-то слишком личным. В проёме стояла Лин — с лёгкой усталостью, отразившейся на лице, но с той же светлой улыбкой, от которой у него неизменно сжималось сердце.
— Ты можешь выходить, — сказала она негромко. В голосе проскользнула нежность, которую она не смогла спрятать.
Баки медленно кивнул и аккуратно поставил рамку обратно на тумбу, словно опасаясь, что одно лишнее движение разрушит хрупкий мир воспоминаний. Он поднялся, и в этот миг их взгляды встретились. Несколько долгих секунд — слишком долгих, чтобы списать это на случайность, — они молча смотрели друг на друга.
В её глазах мелькнула искра, но она тут же отвела взгляд, будто испугалась собственных мыслей. Он же, напротив, не отводил взгляда, пытаясь уловить на её лице хотя бы намёк на то, что она чувствует то же, что и он.
— Спасибо, — произнёс Баки, его голос прозвучал глухо, с лёгкой хрипотцой.
— За что? — Лин чуть приподняла бровь и уголки её губ едва заметно дрогнули.
— За... всё, — тихо сказал он. Потому что слова здесь были излишне, чтобы объяснить — за что именно. За то, что она здесь. Что она жива. Что в этом мире есть хоть что-то настоящее.
— Мы же друзья. Я не могла поступить иначе, — сказала Лин с улыбкой, стараясь не встречаться с его взглядом, чтобы он не прочитал её эмоции.
Он прошёл мимо, едва коснувшись её плеча, и это мимолётное прикосновение будто подожгло что-то внутри обоих. Лин задержала дыхание, а Баки шагнул в коридор, не позволяя себе оглянуться, хотя желание было почти невыносимым.
Она осталась стоять на пороге, чувствуя, как сердце бьётся слишком громко. В груди стало тесно от эмоций, которые она так старательно держала в узде всё это время.
Эвелин вышла вслед за ним в коридор, заметив, как он торопливо накинул куртку. Внутри у неё что-то сжалось — он явно собирался уйти, и это тревожило её.
— Ты куда? — с тревогой спросила Лин.
— Хочу осмотреть район, на случай угрозы, — коротко ответил он, сжав губы. В голове всплыл вчерашний чёрный фургон, стоявший неподалёку от дома. Не объясняя ничего конкретного, Баки потянулся к дверной ручке и вышел в подъезд. — Не выходи никуда, пока я не приду, — бросил он через плечо и захлопнул дверь, не дав Лин сказать ни слова.
Дверь замка повернулась, и Баки вошёл внутрь. Он старался закрыть её как можно аккуратнее, но звук всё равно показался слишком громким в тишине квартиры. На улице давно стемнело: окна бросали на стены мягкие отблески фонарей, делая гостиную уютной.
Лин сидела на диване, подогнув ноги и склонившись над книгой. В комнате горела лишь одна лампа с тёплым жёлтым светом, рассыпавшимся по страницам и мягко очерчивавшим её лицо. Чтение увлекло её так, что она не сразу заметила его появление. На коленях девушки мирно устроилась Луна, а рядом, у бедра, клубком свернулась Альпина.
Сцена была такой умиротворяющей, что Баки невольно замер в дверях. На секунду ему показалось, что время остановилось. Он стоял, впитывая тишину и хрупкий уют, и думал, как странно — видеть её вот так: в свете лампы, с котятами, с книгой. Будто ничего и не изменилось.
Заметив, что Барнс вернулся, она медленно подняла глаза от книги и повернула голову к нему.
— Присядешь? — тихо спросила она и чуть отодвинула плед, освобождая для него место рядом с собой.
Баки медлил всего пару секунд, но для него это показалось вечностью. Он снял с плеч куртку, небрежно повесил её на спинку кресла и, почти бесшумно ступая, подошёл. Сел на самый край дивана, словно боясь нарушить хрупкий уютный мир, где она сидела с котятами, окутанная мягким золотистым светом лампы.
— Нашёл что-нибудь? — мягко спросила Лин, закрывая книгу и медленно проводя пальцами по её обложке, будто в этом движении было что-то умиротворяющее.
Её взгляд скользнул к нему — в глубине этих глаз отражался свет лампы и тихая, прячущаяся забота.
Он опустил взгляд на ладони, и переплетённые пальцы дрогнули; губы чуть прикусил, словно подбирая слова.
— Нет... Ничего, — выдохнул он, и в голосе проскользнуло то разочарование, что тщетно скрывалось за маской спокойствия.
В комнате повисла тишина, только за окном тихо шумел ветер, где-то вдалеке проехала машина, отблески фар скользнули по стенам. Лин медленно провела ладонью по мягкой шерсти Луны, а затем так же неспешно потянулась к кулону на шее. Маленький серебряный овал мягко блеснул в свете лампы, когда её пальцы сжали его, словно в этом предмете хранилась вся сила её воспоминаний.
— Знаешь... всё это время... когда мы тебя искали... — начала она тихо, и голос предательски дрогнул на полуслове. — Я сильно по тебе скучала... очень. — Её пальцы крепче сжали кулон, а взгляд потускнел.
— Лин... — Он произнёс её имя едва слышно, будто пробовал на вкус то, чего боялся. — Я думал... вы не захотите меня видеть. После всего. После того, что я сделал... кем стал за эти годы. — Его голос хрипнул на последних словах, а взгляд ушёл куда-то в сторону, словно он боялся увидеть осуждение в её глазах.
Но осуждения там не было. Лишь тепло — тихое, упрямое, как свет лампы, что не гаснет даже в самую долгую ночь.
— Баки... — прошептала она, и в этом шёпоте было столько мягкости, что он невольно поднял на неё глаза. — Я понимаю тебя, Баки... Но знай одно: мы бы никогда не отказались от тебя. Ни я, ни Стив. Никогда. — Она произнесла это твёрдо, без сомнений, будто эти слова она носила в себе слишком долго.
Баки смотрел на неё, не в силах отвести взгляда. Сердце, закованное в холод и тьму столько лет, впервые ощутило тепло. И оно исходило от неё — от её взгляда, её голоса, её присутствия. Он долго молчал, подбирая нужные слова, его челюсть напряглась а взгляд смотрел в другую сторону, что бы не видеть её реакцию на то что он скажет.
— Я пробуду здесь ещё пару дней... А потом уеду. Мне нельзя оставаться на одном месте.
Лин не сразу осознала сказанное. Смысл дошёл до неё с запозданием — как пощечина, сначала обжигающая холодом, а потом болью. В её взгляде смешались удивление, растерянность и боль, которую она отчаянно пыталась скрыть, лишь бы не сорваться.
— Что?.. — её голос сорвался, едва громче шёпота. — Так быстро?
Солдат вздохнул, понимая, что задел её своими словами. Не хотел смотреть в её глаза — боялся увидеть полное разочарование. Эвелин отложила книгу и, осторожно сдвинув котят, придвинулась к нему ближе.
— Ты серьёзно? Ты просто уйдёшь?
Он повернул к ней голову, глядя прямо в глаза. В этом взгляде девушка увидела ту решимость, которую он уже принял.
— Я не могу оставаться рядом с тобой слишком долго. Если меня найдёт Гидра — всё может закончиться очень плохо.
— Для кого? — её голос поднялся и надломился. — Для меня? Я вполне в состоянии себя защитить, — произнесла она, чувствуя, как внутри закипают злость и боль. — Чёрт, Барнс! Я всё это чёртово время надеялась, что ты жив! А ты появляешься... и тут же решаешь уйти?! — её пальцы сжались в кулаки, а вены на руках едва заметно засветились голубым светом, откликаясь на её эмоции.
Они смотрели друг на друга слишком долго, будто проверяя, кто первый отведёт взгляд. Эвелин чувствовала, как сердце бьётся слишком быстро, так сильно, что в ушах стоял гул. Её взгляд сам собой скользнул к его губам — это было как нарушение тишины, как запретный шаг, почти преступление, но она не могла остановиться. Баки, словно прочитав её мысли, посмотрел на неё так, что в этом взгляде было всё: усталость, боль, желание и страх.
Он едва придвинулся к ней, и расстояние между ними стало таким крошечным, что каждый её вздох отзывался теплом на его коже. Лин ощутила едва уловимый запах металла, смешанный с теплом его дыхания. Его плечи дрогнули, будто он боролся сам с собой, и всё же руки поднялись — медленно, нерешительно, словно боялись коснуться её, но уже не могли остановиться.
Она не отстранилась. Она не отстранилась. Напротив — её взгляд стал глубже, дыхание сбилось, а сердце ударилось о стенки груди с такой силой, что мир перестал существовать. Между их лицами оставались считанные сантиметры, и каждый миг ожидания превращался в вечность. Её пальцы непроизвольно сжались в ткани пледа, будто пытаясь за что-то удержаться.
Барнс склонился к ней медленно, почти мучительно, и она видела, как едва заметно дрогнули его губы, прежде чем коснуться её. Прикосновение оказалось мягким, но в нём была сила, копившаяся слишком долго — в темноте, среди холода и одиночества. Это был поцелуй, в котором было всё: страх потерять, отчаяние найти, глухая боль и вспыхнувшее пламя. Мир исчез — остались только они, их дыхание, их сердца и эта внезапная, обжигающая близость, от которой невозможно было оторваться.
Они разомкнули губы всего на мгновение, будто оба всплыли за глотком воздуха, чтобы не утонуть в этом огненном вихре. Их дыхание смешалось в этой короткой передышке, а он смотрел на неё так, словно не осталось ни прошлого, ни будущего — только она. В его взгляде вспыхнуло что-то дикое, неприручённое; страх ушёл, давая место обжигающей решимости.
Баки задержал на ней потемневший взгляд, скользнул им к её покрасневшим губам и, облизнув свои, снова жадно накрыл её поцелуем. Но в этот раз Солдат был более настойчивым. Лин подалась к нему, сокращая и без того крошечное расстояние, зарываясь пальцами в его волосы, сжимая. Глухой рык сорвался с его губ, когда он, не разрывая поцелуя, опрокинул её на спину, наваливаясь сверху с силой, в которой было больше жажды, чем сдержанности.
Котята, до этого мирно дремавшие рядом, соскользнули с дивана, напуганные внезапной суетой, и скрылись в тени комнаты, словно понимая, что им здесь больше нет места. Его поцелуй стал таким жгучим, что у неё скрутило низ живота тугим узлом, и дыхание вырвалось глухим, прерывистым стоном.
Каждое движение его губ было жадным, требовательным, словно он пытался запомнить вкус её губ на всю оставшуюся жизнь. Его руки сильнее сомкнулись на её талии, притягивая ближе, будто он боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе.
Солдат оторвался от её губ, задержался рядом с её лицом, тяжело дыша, а затем медленно, почти благоговейно, прижал лоб к её лбу. Горячее дыхание обжигало её кожу, а руки всё ещё держали крепко, словно боялись отпустить и потерять навсегда. Лин прикрыла глаза, выравнивая дыхание и отчаянно надеясь, что этот вечер не закончится.
***
Кабинет утопал в полумраке, а за огромными окнами лениво тянулись огни ночного города, размытые дождём. Воздух пах дорогим виски, кожей и чем-то металлическим — холодным, как сама атмосфера этого места. Мужчина сидел в массивном кресле, откинувшись на спинку, и медленно вращал в пальцах бокал, наблюдая, как густая жидкость переливается в свете настольной лампы.
Его правая рука была скрыта перчаткой. Чёрная кожа туго обтягивала пальцы, но на запястье виднелась тонкая полоса ожога, уходящая под манжет. Перчатка не скрывала всё — лишь напоминала о том, что под ней обугленная, изуродованная плоть. На его лице, от виска через щёку тянулся неровный, белесый шрам, грубо изуродовавший некогда безупречные черты.
Дверь тихо щёлкнула, и в кабинет вошёл некий мужчина в чёрном костюме. Он двигался осторожно, зная: любой неверный шаг может стоить жизни. Подошёл к столу и положил планшет, чуть склонив голову.
— Мы нашли её, — он запнулся, проглотив лишние слова.
Хозяин кабинета медленно отставил бокал, пальцами коснулся края шрама, попривычнее. Лёгкая, холодная улыбка скользнула по его губам.
— Где? — голос был низким, тягучим, с металлической ноткой, как звук клинка по стали.
— В квартире в Нью-Йорке, но... — подчинённый запнулся, глотнул сухой воздух. — Она не одна. С ней... Зимний Солдат, сэр.
Наступила тишина. Та самая, от которой сердце готово сорваться в пятки. Мужчина не моргнул, лишь слегка приподнял бровь.
— Зимний Солдат... — произнёс он медленно, усмехаясь, пробуя эти слова на вкус, словно редкое вино. — Какой забавный поворот.
Подчинённый не понял, то ли это хорошо, то ли плохо. Он решился продолжить:
— Мы... не смогли подобраться ближе. Он вечно находится с ней рядом.
Хозяин кабинета поднялся. Его рост, осанка, уверенность в каждом движении были отчетливо видны. Он подошёл к окну, глядя на мокрый город.
— Это даже лучше, чем я думал, — сказал он негромко, почти себе под нос. — Этот солдатик... он сделает всё за нас. Он приведёт её туда, куда нужно, просто нужно подергать за нужные ниточки. — Он обернулся, и в его глазах сверкнуло что-то ледяное, безжалостное. — А когда он сделает свою работу... мы избавимся от него, как и с ней.
Он подошёл к столу, медленно снял перчатку, и чёрная кожа упала на стол с мягким шорохом. Под ней — рука, изуродованная огнём. Кожа неровная, багровая, с белыми пятнами рубцов. Он сжал пальцы в кулак, хрустнув суставами.
— Передай остальным, — произнёс он тихо, но в этой тишине слова звучали, как удар кнута. — Что бы они были на готове.
— Ты свободен, — холодно произнес мужчина, снова взял бокал и поднял его к губам, глядя на мокрый город.