Глава 13
Холодная, вода наконец отступила, позволив Солдату жадно вдохнуть. В ушах стоял гул, дыхание сбивалось, а пальцы сковывало ледяное онемение. Баки стоял на коленях у самого края воды, тяжело дыша. Мокрые волосы прилипали ко лбу, мешая разглядеть что-либо. Он смахнул волосы с глаз, тяжело выдохнул — и только тогда позволил себе посмотреть на два тела, лежащих на берегу.
Сначала он посмотрел на Стива. Грудная клетка того всё ещё поднималась — значит, жив. Бледное лицо, стиснутые губы, разбитый висок. Потом его взгляд упал на второе тело — оно лежало рядом, едва касаясь Стива плечом. Сердце болезненно сжалось, когда он увидел её бледное лицо. Он вытащил её, как и Стива, — не раздумывая. Просто схватил и тащил, пока не добрался до берега.
Зачем он спас их? Почему не бросил их там, в воде? Он не мог ответить на эти вопросы.
Её волосы прилипли к вискам, губы слегка посинели от холода, а ресницы едва заметно дрожали. Баки медленно протянул руку, хотел убрать мокрую прядь с её лица — но где-то вдали послышались голоса, которые приближались сюда. Он поднялся с колен и в последний раз задержал взгляд на её лице. В груди скребла тоска, он не мог понять почему. Он хотел взять её на руки и унести прочь — куда угодно, лишь бы она была рядом. Но он понимал: помочь ей не сможет. Не с такой раной, не в таком состоянии. Баки на мгновение закрыл глаза, задержал последний взгляд на Стиве и Эвелин и ушёл от туда, пока его никто заметил.
***
Барнс стоял на противоположной стороне улицы. Пальцы, скрытые в перчатках, сжались в кулаки, а взгляд застыл на фасаде высокого здания. За стеклом, в мягкой полутьме, отражались витрины, баннеры, силуэты прохожих и чётко выделялась надпись: «Smithsonian Institution – Капитан Америка: Наследие одного героя».
Одежда на нём уже почти высохла: простая куртка, джинсы, выцветшая футболка. Всё выглядело обыденно, ничем не примечательно — но куда уместнее, чем форма, с которой он распрощался на рассвете. Бионическая рука скрывалась под рукавом, не привлекая лишнего внимания. Он раздобыл одежду в тот же день, после провала миссии. Часами бродил по улицам, оставаясь в тени, наблюдая. Вскоре заметил неприметную прачечную — полуподвальное помещение с тусклым светом и разбитой лампой у входа. За незапертой дверью скрывались мешки с чистой одеждой.
Позже, проходя мимо газетного киоска, он наугад взял бесплатную брошюру — одна из тех, что обычно предлагают туристам. Листая её, наткнулся на имя, которое показалось странно знакомым.
«Музей Капитана Америки.»
С тех пор мысль о музее свербила в голове, будто незаживающая заноза. Сегодня он решился. Хотел узнать об этом Стиве больше. Стоя на тротуаре, наблюдал за медленным потоком людей, которые выходили из здания. Барнс не знал, почему, но чувствовал — между ним и этим человеком была связь.
Баки задержался на месте всего на мгновение, глядя на музей, а затем медленно пересёк улицу. Асфальт под ногами был ещё влажным после недавнего дождя. Он шагал не спеша, вглядываясь в фасад здания и всё ещё ощущая внутреннюю настороженность — словно приближался не к музею, а к линии фронта.
Через стеклянные двери выходили последние посетители: семейные пары, пожилые люди, подростки с рюкзаками, переговаривающиеся на ходу. Некоторые переговаривались вполголоса. Один мальчишка сжимал в руке сувенирный щит — уменьшенную копию. Баки немного отступил, прячась в тени колонны, дал толпе пройти мимо — и лишь тогда сделал шаг вперёд.
Стеклянная дверь не поддалась, на ней висела табличка «Закрыто». Половина зала тонула в сумерках, вторая хранила тёплое золотое свечение витрин.
Он и сам не знал, зачем пришёл. Что надеялся найти? Ответ? Кем был тот человек, чьё имя всё ещё звучало в обрывках снов и обугленных воспоминаний?
Он медленно обошёл здание по периметру, краем глаза выхватывая фрагменты экспозиции через окна. Огромные баннеры с надписью: «Стив Роджерс: от человека к легенде», фотографии времён войны, отрывки текста на стеклянных панелях, силуэты экспонатов — туманные, будто увиденные сквозь воду.
Баки коснулся холодной металлической ручки — дверь была заперта. Щель между ней и косяком оказалась слишком узкой для взлома снаружи. Солдат сделал шаг назад и оглядел прилегающую стену. В углу мерцала камера наблюдения, а под потолком тускло светилось окно — похоже, оно было приоткрыто. Барнс медленно поднял голову. Окно находилось в пределах досягаемости — при условии, что удастся найти подходящую точку опоры.
Старая привычка: рассматривать пространство как задачу. Импровизированная лестница из мусорных контейнеров, узкий карниз, на который можно встать, и прочная решётка кондиционера, выступающая в роли опоры. В несколько точных движений он оказался у окна, осторожно приоткрыл его пошире — петли не скрипнули. Он ловко втиснулся внутрь, мягко приземлился на кафельный пол и выпрямился, замирая в полумраке.
Помещение, в которое он проник, не было частью выставки — скорее, это оказалась служебная подсобка. Металлические шкафы, пыльные полки, картонные коробки; на одной из них маркером было выведено: «Архив». Из-за стеклянной двери виднелся зал с экспозицией, уже погружённый в сумерки. Сделав несколько шагов вглубь подсобки, он подошёл к двери, ведущей в коридор. Он прошёл по коридору, краем глаза отслеживая мигающие огоньки камер наблюдения. Он выбрал точку, где слепые зоны камер пересекались с узким проходом между экспозиционными стендами.
И вот наконец, он добрался до главного зала.
Над экспонатами ещё горел свет, позволяя разглядеть детали — впрочем, и без того Солдат обладал отличным зрением и мог свободно двигаться даже в полной темноте. Над ним нависал огромный баннер с лицом Стива — тот самый, что он мельком заметил снаружи.
Его взгляд зацепился за одну из витрин — на ней было изображено его лицо. Он подошёл ближе и прочёл имя.
«Сержант Джеймс Бьюкенен Барнс. 107-й пехотный полк. Лучший друг Капитана Америки».
Баки уставился в надпись, перечитывая её снова и снова. Чуть ниже располагались фотографии: два молодых солдата, плечом к плечу, один — с широкой, мальчишеской улыбкой, второй — чуть серьёзнее, но с такой же открытой искренностью в глазах.
Он не узнал себя.
На фотографиях был кто-то совсем другой — весёлый, живой, сияющий изнутри. Баки медленно провёл взглядом по снимкам, один за другим, в поисках чего-то, что могло бы зацепить или объяснить.
Среди других чёрно-белых фотографий, выцветших от времени, была одна на котором было изображено трое людей. Двое солдат: впереди Стив и он, с наспех расстёгнутыми кителями, улыбаются чему-то за кадром. Чуть позади — девушка в медицинской форме. Широкие рукава, шинель небрежно накинута на плечи, волосы убраны, а во взгляде — усталость, вперемешку с нежностью.
Линни.
Имя прозвучало внутри так ясно, что Баки едва заметно улыбнулся, глядя на девушку с фотографии. Он медленно отстранился от стекла, словно выходя из сна, и огляделся в поисках чего-то ещё. Чуть поодаль он заметил ещё одну витрину — такую же, как и его, только с другим именем. На табличке было написано: «Эвелин Ривз. Военная медицинская служба. 107-й пехотный. Верная подруга и надёжная опора.»
Баки медленно подошёл к витрине, за стеклом которой был небольшой стенд, посвящённый Эвелин. Свет, падающий сверху, мягко подсвечивал экспонаты: аккуратно сложенный медицинский халат с выцветшими нашивками и фотографию, на которой она стояла рядом с другими медиками. В углу стеклянного короба он уловил едва заметный отблеск.
Это был небольшой овальный медальон на тонкой цепочке. В груди были какие-то смешные чувства, он не понимал, почему именно этот медальон вызвал в нём такую реакцию. Он не мог вспомнить, носила ли она его, и если да — когда именно.
Баки оглядел помещение — вокруг царила тишина. Музей давно закрылся, и если охранник где-то и был, то, вероятно, бродил по другим залам. Не раздумывая, Баки нащупал край стеклянной панели. Резко, но аккуратно он надавил, и панель поддалась, приоткрывшись со щелчком. Пальцы сомкнулись на цепочке. Металл был холодным, чуть шершавым.
Барнс сжал медальон в ладони, чувствуя, как холодный металл быстро нагревается от тепла его пальцев. Медленно спрятал находку в карман куртки, убедившись, что цепочка не выглянет наружу. Он осторожно закрыл стеклянную панель, вернув её на место, и сделал шаг назад, позволяя взгляду задержаться на витрине ещё на пару секунд.
Не оборачиваясь, Барнс направился к боковому выходу, снова скользнул через техническое помещение и выбрался наружу тем же путём, что и пришёл. Снаружи царила тишина; влажный асфальт поблёскивал под редкими уличными фонарями, отражая мягкий, рассеянный свет.
Баки шёл уже долго, мерно переставляя ноги, будто дорога не имела конца. Одна за другой сменялись улицы: узкие переулки с облупленными фасадами переходили в более оживлённые кварталы, где витрины аптек и круглосуточных магазинов разливались тёплым светом. Ветер доносил запах мокрого асфальта и тонкий, почти дразнящий аромат кофе от редких ночных закусочных. Но он не позволял себе отвлечься, удерживая взгляд на дороге, шагая вперёд. Каждый перекрёсток, каждый поворот он выбирал почти инстинктивный.
Время от времени он нащупывал пальцами медальон в кармане. Холодный металл давно согрелся от его ладони, и это странное тепло почему-то успокаивало. Спустя час блужданий, из темноты улицы выросло большое здание из серого камня и стекла. Над входом ровно горела зелёная вывеска: «Городская клиническая больница».
Вокруг простиралась почти пустая парковка, редкие машины скорой помощи мерцали отражателями, а фонари тускло подсвечивали мокрый асфальт. Из дверей то и дело выходили усталые врачи в белых халатах — закуривали, обменивались короткими фразами и вскоре спешили обратно внутрь.
Баки затаился в тени, наблюдая за ритмом движения у входа, выжидая момент. Он заметил, что вход охраняла лишь пожилая вахтёрша за стойкой регистратуры, а за её спиной тянулся длинный коридор, уходящий вглубь здания.
Пожилая вахтёрша за стойкой регистратуры лениво перелистывала потрёпанный журнал, время от времени бросая короткий взгляд на экран старого, поблёкшего монитора. Он затаился, выжидая нужного момента. Минуты тянулись вязко и медленно, пока где-то сбоку не хлопнула дверь. Вахтёрша подняла голову, тяжело встала со стула и, поправив очки, медленно направилась в сторону звука. Скрипнула створка другой двери, и её шаги постепенно стихли, растворяясь за поворотом.
Баки двинулся вперёд, выходя из тени. Оказавшись за стойкой, он быстро пробежался взглядом по открытому журналу. В нём аккуратным, ровным почерком были выведены имена пациентов, номера палат и этажи. Его пальцы быстро пролистали страницы, пока взгляд не зацепился за нужную строчку: «Эвелин Ривз — палата 314».
Запомнив этаж и номер, он аккуратно закрыл журнал, вернул его на место и тихо обошёл стойку. В глубине коридора тускло светились таблички с указателями, и он направился к лестнице, умело избегая взгляда редких медсестёр.
Он поднимался по лестнице медленно, прислушиваясь к каждому звуку. Ступени отдавали лёгким гулом под его шагами, и он ставил ноги ближе к краю, чтобы шум был тише. Таблички на дверях мелькали в свете ламп: 308, 310... 314. Баки медленно приоткрыл дверь палаты — внутри горел приглушённый свет.
На кровати, под тонким одеялом, лежала Эвелин. Лицо было бледным, но дыхание — ровным, что-то в этом внушало спокойствие. Рядом мерцал экран аппарата, размеренно отслеживавшего её пульс.
Баки сделал несколько шагов на гладком линолеуме, и остановился у изголовья. Он задержался на мгновение, всматриваясь в её лицо, словно пытаясь врезать в память каждую деталь.
Рядом стоял простой деревянный стул, к которому он медленно придвинулся. Он медленно опустился на стул, и тихий скрип ножек едва нарушил тишину. Некоторое время он просто сидел, следя за тем, как спокойно и ровно поднимается и опускается её грудь.
Её волосы выбились из-под подушки, тонкая прядь лежала на щеке. Баки осторожно протянул руку и убрал прядь за её ухо. Его пальцы задержались на мгновение, ощущая мягкое тепло кожи. Он медленно опустил руку в карман куртки, нащупав холодный металл. Достав медальон, он сжал его в кулаке, набираясь решимости. Затем аккуратно разжал её ладонь, вложил цепочку и снова сомкнул её руку.
Баки задержался ещё на мгновение, вглядываясь в её ладонь, где теперь покоился медальон. Горло сжало, и слова сорвались почти шёпотом, едва различимым в тишине палаты:
— Прости меня...
Он медленно поднялся, следя, чтобы ножки стула не заскрипели по полу. Последний раз взглянул на её лицо, словно боялся, что этот образ исчезнет, стоит ему отвернуться.
Тихо повернув дверную ручку, он приоткрыл дверь и скользнул в коридор. Дверь мягко закрылась за его спиной, оставив позади мерное мигание экрана монитора. Баки растворился в полумраке больничного коридора, уходя прочь, пока его шаги не растворились в гулкой тишине здания.
***
За следующие три месяца Баки не задерживался в одном месте дольше пары дней. Он двигался по городу, стараясь не привлекать лишнее внимание к своей персоне: исчезал в промозглых переулках, появлялся в гомоне уличных рынков. Иногда он уходил в пригороды — серые районы с обшарпанными домами. Ночевал там, где приходилось: в дешёвых мотелях с облупленными стенами, на заброшенных складах, в полуразрушенных домах, где единственным звуком был стук дождя по крыше.
Деньги в это время он добывал не самым чистым способом. Наличность держал в старом потрёпанном кошельке и всегда носил при себе, зная, что завтра может снова остаться ни с чем.
Снова скитаясь по улицам, Баки брёл без определённой цели, позволяя ногам вести его куда угодно. Шум города глухо оставался где-то в стороне, а здесь, в глубине кварталов, царила тишина, нарушаемая лишь редкими шагами и далёким, глухим лаем собаки.
Он сворачивал туда, где казалось безопаснее — или наоборот, туда, где можно было бесследно затеряться. И вдруг осознал — место было знакомо. Та же улица с провисшими, тяжёлыми от влаги проводами между домами, тот же ржавый светофор. В прошлый раз он наблюдал этот район с крыши дома, стоявшего в нескольких кварталах отсюда. Тогда он был лишь наблюдателем, а теперь — участником, стоящим посреди этих узких улиц.
Баки замедлил шаг возле одного из аккуратных кирпичных домов, залитого мягким светом уличных фонарей. Район был тихим и ухоженным: ровные тротуары, клумбы у подъездов, окна, из которых лился тёплый свет. Где-то за домами доносился далёкий шум проспекта, но здесь он был приглушённым, словно оставался за прозрачной стеной.
Между двумя многоэтажками, в узком переулке, в полосе света от фонаря сидели два маленьких силуэта. Присмотревшись, он понял, что это котята. Один был с мягкой серой шерстью, другой — белый, как снег. Они сидели рядом, настороженно наблюдая за ним. Их глаза мерцали в темноте — один зелёно-золотистым, другой голубым блеском.
Барнс медленно двинулся к котятам, стараясь не делать резких движений. Он был уверен, что котята мгновенно шарахнутся в сторону, но вместо этого лишь настороженно следили за ним, а затем, будто что-то почувствовав, поднялись и подошли ближе. Серый первым осторожно коснулся носом его ботинка, а белый мягко потерся боком о штанину. Это мягкое прикосновение вызвало в нём странное ощущение — смесь уюта и лёгкой грусти.
В этот момент на лицо упала первая холодная капля дождя, за ней — вторая. Дождь начинал быстро набирать силу. Котята вздрогнули и, как по команде, метнулись вглубь переулка. Баки не спеша пошёл за ними, держась за мелькающими в полумраке хвостами.
В конце переулка, стояла старая картонная коробка, переделанная в подобие маленького домика. Котята метнулись в свою коробку, скрывшись в темноте под навесом, где дождь уже не мог их достать. Баки подошёл ближе и присел на корточки, наблюдая, как они, свернувшись клубочками, устраиваются внутри. Серый вскоре снова высунулся наружу — уже без прежней настороженности, словно дождь перестал его пугать. Белый котёнок же остался сидеть внутри и лишь блеск его глаз выдавал, как внимательно он следит за происходящим.
Серый котёнок осторожно подошёл к Баки, пару раз обошёл вокруг и тёрся о колено. Потом снова отходил, будто не мог решить, доверять ли до конца. Но уже через мгновение он резко развернулся и коротким прыжком устремился к выходу из переулка.
Через несколько минут серый котёнок вновь вынырнул из темноты и, ловко перемахнув через лужу, замер у самых ног Барнса. Малыш дрожал от дождя и смотрел на него снизу вверх, словно в ожидании чего-то.
Баки уже потянулся к нему, но вдруг уловил приближающиеся шаги. Шаги были мягкими и глухими, как у человека, идущего по мокрому асфальту. Он медленно обернулся.
Под жёлтым светом фонаря, сквозь тонкую дымку дождя, к нему приближалась фигура с раскрытым зонтом. Сердце болезненно сжалось — одного взгляда хватило, чтобы узнать её. Это была Эвелин. Она стояла под дождём, держа зонт над головой.
Эвелин остановилась в нескольких шагах, не отрывая от него взгляда. Дождь мерно барабанил по куполу зонта, а капли, сбегая по его краям, срывались вниз и разбивались о мокрый асфальт тихим, но настойчивым стуком.
Она выдохнула едва слышно:
— Баки...
Сквозь шум дождя это слово легко могло затеряться, раствориться в шорохе воды и далёком гуле улицы. Но он услышал. Услышал так ясно, будто оно было произнесено прямо у его уха.
Баки замер, не в силах отвести взгляд. Дождь стекал по его волосам, капли пробивались за воротник, но он этого не замечал. Всё вокруг словно отдалилось, звуки притихли, оставив их двоих в крошечном круге света фонаря.
Эвелин тоже не двигалась. Лишь чуть сильнее сжала ручку зонта, будто это единственное, за что она могла ухватиться, чтобы не потерять равновесие. Её глаза блестели — не то от отражённого света, не то от влаги на ресницах.
Каждый из них знал: стоит сделать шаг — и что-то изменится или всё оборвётся. Баки чувствовал, как в груди медленно нарастает тяжесть. Он видел в её взгляде узнавание, удивление и боль.
Дождь барабанил, словно отсчитывая время, и каждый удар капли о зонт был похож на далёкий стук сердца, отзывавшийся эхом. Баки сделал глубокий вдох, но слова застряли в горле, тяжёлым комком не позволяя вырваться наружу. Он хотел что-то сказать — извиниться, спросить, объяснить, но вместо этого лишь качнулся вперёд, движимый чем-то сильнее воли.
Эвелин не отступила. Она смотрела на него так, будто пыталась убедиться, что он настоящий, а не иллюзия или наваждение. Пальцы дрогнули на ручке зонта, и он увидел, как она крепче сжала губы, пряча дрожь.
— Ты... — голос её дрогнул и сорвался, она замолчала, вцепившись взглядом в его глаза.
Баки сделал шаг ближе. Дождь косыми струями стекал с зонта и блестел на её волосах. Сердце забилось быстрее, воспоминания нахлынули с такой силой, что он едва удержался, чтобы не коснуться её.
Между ними оставалась всего пара шагов, но именно они казались самыми тяжёлыми в его жизни.
Баки сделал ещё один шаг, и теперь их разделяло расстояние, на котором можно было бы просто протянуть руку и коснуться. Но он не сделал этого. Его взгляд скользнул вниз — серый котёнок всё ещё сидел у его ног, а в глубине коробки робко выглядывал белый, словно решая, стоит ли выходить.
— Ты по-прежнему находишь неприятности, — тихо сказала Эвелин, пытаясь придать голосу лёгкость, но в нём всё равно слышалась дрожь.
— Я... не искал, — ответил он, удивившись, как глухо это прозвучало.
Серый котёнок, будто чувствуя, что их разговор становится слишком напряжённым, потёрся о его ботинок и замурлыкал. Белый осторожно выбрался наружу и встал рядом, тесно прижимаясь к нему от холода.
Дождь лился теперь плотной стеной, и Баки машинально посмотрел в сторону подъезда. Эвелин проследила за его взглядом.
— Пойдём, — она кивнула на дверь. — Не оставлять же их здесь под дождём.
Он едва заметно улыбнулся, благодарный, что она сказала именно это, а не что-то другое. Наклонившись, он поднял серого, а Эвелин аккуратно взяла белого, прижимая его к себе, чтобы защитить от дождя. Они вместе направились к подъезду, стараясь шагать в такт, чтобы укрыть котят от холодных капель.
_________________________
Жду ваши комментарии! 🫶🏻