Глава17. Депривация
Седьмые сутки. Время перестало быть линейным. Оно превратилось в липкий кисель, в котором Виктория тонула, выплывая на поверхность только от вспышек боли.
Её мир сузился до размеров бетонного мешка три на три метра. Лампочка под потолком никогда не гасла, выжигая сетчатку и лишая возможности понять: день сейчас или ночь. Это старый метод ломать психику — лишение сна и чувства времени.
Дверь лязгнула. Виктория даже не вздрогнула. Мышцы спины, затекшие от долгого сидения на ледяном полу, отозвались тупой, ноющей судорогой.
— Всё ещё молчишь? — голос похитителя звучал глухо, как из-под земли.
Он не был «прекрасным монстром». Он был обычным. Серым. Прозаичным садистом, от которого пахло дешевым табаком и застарелым потом. Именно это пугало больше всего — в его жестокости не было пафоса, только работа.
Удар тяжелым ботинком пришелся под дых. Виктория сложилась, выплевывая на бетон мутную жидкость — желудок был пуст уже вторые сутки, её поили только грязной водой с привкусом соды.
Он схватил её за волосы и рванул вверх. Лицо Виктории представляло собой карту разрушений: скула превратилась в сплошной багровый натек, губа лопнула и запеклась черным, а левый глаз едва открывался.
— Твой Михаил перерыл весь город, — прошипел он ей в самое ухо. — Он обещает миллионы за твою голову. Но знаешь, в чем ирония? Он ищет женщину с обложки. Он ищет ту, в которую влюбился. А когда я закончу с тобой, он даже не узнает тебя в этой куче изломанного мяса.
Виктория медленно, с трудом сфокусировала взгляд на его лице. В её глазах не было ни мольбы, ни слез. Было нечто более страшное — абсолютное отсутствие страха. Когда человека бьют достаточно долго, страх перегорает, как старая проводка. Остается только голая, дистиллированная ненависть.
Она приподняла край губы в подобии усмешки, обнажая окровавленные зубы.
— Значит... ты боишься, — хрипло выдохнула она. Голос был похож на шелест наждачной бумаги. — Ты говоришь о нем... потому что чувствуешь, как петля затягивается на твоей шее. Ты уже мертв. Просто еще не осознал этого.
Удар наотмашь сбросил её обратно в темноту. Но она уже не чувствовала боли. Она чувствовала, как внутри неё рождается что-то новое — холодное, острое и беспощадное. Та Виктория, которая боялась темноты, умерла на четвертые сутки. Эта новая сущность умела только одно — ждать момента, чтобы вцепиться в глотку.
***
Особняк Михаила. Те же сутки.
Михаил стоял у панорамного окна, глядя на город, который он планомерно превращал в руины. За эту неделю он уничтожил два теневых банка, сжег три склада и отправил в реанимацию десяток авторитетов, которые «ничего не знали».
Его руки были в ссадинах — он не брезговал лично «беседовать» с теми, кто мог дать след. Его лицо осунулось, глаза провалились, превратившись в две черные дыры.
— Мы проверили сектор промзоны, — вошел его начальник службы безопасности, его голос дрожал. — Пусто.
Михаил не обернулся. Он медленно сжал кулак так, что костяшки побелели.
— Они не просто прячут её. Они ломают её. С каждым часом, который я трачу на эти бесполезные отчеты, от неё остается всё меньше.
Он резко повернулся. В его взгляде не было горя — там была энтропия. Чистое разрушение.
— Выжигайте город. Мне плевать на контракты с мэрией, мне плевать на войну с южанами. Если через двадцать четыре часа у меня не будет адреса — я начну убивать членов семей всех, кто сидит в Совете. Начнем с их сыновей. Пусть почувствуют, каково это — терять свое будущееМихаил подошел к столу и взял нож с узким лезвием. Он не искал «свою девочку». Он шел за своей душой, которую у него вырвали с корнем. И он был готов сжечь мир дотла, чтобы просто постоять на пепелище.
***
Восьмые сутки. Подвал.
Виктория лежала на боку, прижавшись щекой к холодному бетону. Она слышала, как за дверью шепчутся охранники. Они нервничали. По их обрывкам фраз она поняла: Михаил близко. Он идет по следу, как раненый зверь.
Она нащупала пальцами кусок ржавой арматуры, который удалось расшатать в углу за эти бесконечные дни. Её пальцы были разбиты, ногти сорваны, но она крепко сжала металл.
— Иди ко мне, — прошептала она в пустоту, обращаясь не к Михаилу, а к своему мучителю. — Зайди еще раз.
Она больше не ждала спасения. Она ждала возможности нанести свой единственный удар. Книга перестала быть историей любви. Она стала хроникой войны одной женщины против всех, кто посмел посчитать её слабой.