Кровь на красной подошве

Михаил

Запах пороха, старой пыли и сырости склада обычно действовал на меня отрезвляюще. Это был мой мир — мир, где всё решалось силой и холодным расчетом. Но сегодня что-то пошло не так. Перед глазами то и дело всплывала картинка: утро, моя огромная футболка на худеньких плечах Виктории и то, как она смешно морщила нос, когда я нес её в ванную.

— Мих, ты меня слышишь? Или ты всё еще там, под одеялом с нашей лисицей? — голос Марата вырвал меня из мыслей.

Я бросил на брата тяжелый взгляд. Марат сидел на ящике с патронами, картинно страдая от похмелья, но в его глазах плясали чертенята.

— Я слышу тебя, Марат. Продолжай доклад по допросу, если не хочешь, чтобы я проверил твою голову на прочность вместо того парня в углу.

В углу склада, привязанный к стулу, сидел один из «посыльных» Гамбино. Дмитрий, мой старший безопасник и человек, который обычно не знал слова «усталость», стоял рядом. Но сегодня Дима был сам не свой. Он был мрачнее тучи, молчалив сверх меры, а его движения казались какими-то заторможенными.

— Дима, что с тобой? — прямо спросил я, подходя к нему. — Ты уже час просто смотришь на него. Ты собираешься его колоть или ждешь, пока он сам умрет от твоего депрессивного взгляда?

Дмитрий даже не обернулся. Его кулаки были сжаты так, что костяшки побелели.
— Всё в порядке, босс. Просто… личные дела. Мы выбьем из него информацию.

— О-о-о, — протянул Марат, подходя к нам. — Личные дела? Неужели наш каменный Дима влюбился? Или, наоборот, его бросила та эффектная блондинка из охраны? Да ладно тебе, глянь на Миху! Женился на Беркут — и посмотри, какой шелковый. Утром её на руках по дому носил, зубы, небось, сам ей чистил. Вика его приручила, пацаны. Скоро он вместо стрельбища будет на курсы макраме ходить.

— Марат, заткнись, — рыкнул я, но в душе кольнуло странное чувство гордости. — Виктория — моя жена. И если она решит, что мне нужно макраме, ты первый будешь держать нитки.

Марат заржал, передразнивая мой тон:
— «Она моя жена-а-а»! Слышишь, Дим? Поплыл наш Пахан. А вообще, я до сих пор под впечатлением от её обещания. Котлетки, мужики! Настоящие домашние котлетки! Если она реально их приготовит, я официально признаю этот брак лучшим событием десятилетия.

Весь день прошел в напряжении. Допрос шел туго, информация поступала по каплям. Гамбино затаились, и это бесило меня больше всего. Но еще больше меня беспокоил Дмитрий. Он был как натянутая струна. Марат пытался его подбодрить, отпуская шуточки одна хлеще другой, вспоминал, как Вика утром подшучивала над моей «заботливостью», но Дима лишь хмурился еще сильнее.

— Поехали домой, — скомандовал я под вечер. — Толку здесь больше не будет. Завтра продолжим.

***

Виктория

Весь день я провела в движении. Сначала — два часа в спортзале, до седьмого пота, чтобы выгнать из мышц ту сладостную слабость, которую оставил после себя Михаил. Тренировки всегда помогали мне думать. Я анализировала свою ситуацию: я в доме врага, ставшего мужем. Я в безопасности, но окружена хищниками. И лучший способ выжить в стае волков — стать той, без которой эта стая не сможет обойтись.

К пяти часам вечера я спустилась на кухню. Французский шеф-повар, месье Пьер, с недоумением смотрел, как я надеваю фартук.
— Мадам Волкова? Что вы собираетесь делать? У нас в меню сегодня утиное конфи…
— Пьер, отдыхайте, — мягко, но твердо сказала я. — Сегодня у нас будет «меню для русской души». Можете идти, я справлюсь сама.

Он ушел, бормоча что-то о «варварских привычках», а я принялась за дело. Очистить свеклу, поставить вариться бульон, обжарить лук с морковью… Запах чеснока и томатной пасты постепенно заполнял огромную стерильную кухню, делая её уютной. Я лепила котлеты, вспоминая, как бабушка учила меня: «Вика, в котлетах главное — хлеб, вымоченный в сливках, и капля ледяной воды для сочности».
Я так увлеклась, что не заметила, как за окном стемнело. Пюре получилось воздушным, борщ — густым и рубиновым. Я стояла у плиты с большой поварешкой, пробуя бульон на соль, когда в прихожей хлопнула тяжелая дверь.

— …я тебе говорю, если там опять эти французские лягушки, я закажу пиццу! — донесся из коридора голос Марата.

Я усмехнулась и замерла. В дверях кухни показалась троица. Впереди — Михаил, уставший, со снятым галстуком и расстегнутой верхней пуговицей рубашки. За ним — Марат, который что-то усердно доказывал, и хмурый, как грозовая туча, Дмитрий.

Они замерли одновременно. Запах домашней еды ударил им в нос так сильно, что Марат буквально зажмурился от удовольствия.

— О боги… — выдохнул Марат, глядя на меня. — Миша, скажи мне, что я не умер и не попал в рай для обжор. Она реально это сделала.

Михаил смотрел на меня совершенно ошарашенно. Он привык видеть меня в вечерних платьях, в тренировочном костюме или… ни в чем. Но Вика с поварешкой в руках, в простой домашней одежде, с волосами, собранными в небрежный пучок, явно выбила его из колеи. В его глазах вспыхнул такой восторг, что мне на мгновение стало жарко.

— Виктория? — тихо спросил он. — Ты сама это приготовила?

— А ты видишь здесь кого-то еще? — я улыбнулась и указала поварешкой на стол. — Живо мыть руки и за стол. Марат, если ты сейчас же не сядешь, котлеты достанутся только твоему брату.

Даже Дмитрий, который весь день выглядел так, будто готов кого-то убить, удивленно приподнял бровь. Он посмотрел на меня — не как на «объект под охраной», а как на человека. И в его взгляде я прочитала странное уважение.

***

За столом творилось что-то невероятное. Марат ел так, будто его не кормили неделю, попутно умудряясь комментировать каждый глоток.
— Это… это лучше, чем секс! — провозгласил он, запихивая в рот кусок котлеты. — Вика, если Миша тебя обидит, уходи ко мне. Я буду носить тебя на руках только за этот борщ!

— Марат, я тебе сейчас язык отрежу, — лениво отозвался Михаил, но его рука под столом собственнически легла мне на бедро, чуть сжимая. Он ел медленно, наслаждаясь каждым кусочком, и я видела, как напряжение в его плечах постепенно исчезает. Он смотрел на меня с такой неприкрытой гордостью, что у меня на душе стало непривычно тепло. Оказывается, завоевывать доверие этих людей было… приятно.

Я перевела взгляд на Дмитрия. Он сидел молча, ел аккуратно, но я видела, как он постепенно «оттаивает». Его хмурость сменилась глубокой задумчивостью.

— Дмитрий, — я мягко обратилась к нему, пододвигая тарелку с чесночными пампушками. — Попробуйте вот это. Помогает от плохих мыслей. Мой дед всегда говорил: нет такой проблемы, которую нельзя было бы решить за тарелкой горячего супа.

Дима поднял на меня глаза. В них всё еще была тьма, но лед начал трескаться. Он явно не привык к такому обращению — к нему всегда относились как к инструменту, как к машине для убийств. А тут «лисица Беркут» проявляет к нему простую человеческую доброту.

— Спасибо,невестка, — негромко сказал он. — Это очень вкусно. Правда.

— Ты его не бойся, Вик, — вставил Марат, вытирая губы салфеткой. — Он у нас сегодня просто в депрессии. Переживает, что мы никого не убили за день.

— Я не боюсь Дмитрия, — я посмотрела прямо в глаза безопаснику. — Сильные люди редко бывают по-настоящему злыми. Злость — удел слабых. А Дмитрий… он просто очень верный. Это редкость.

Дмитрий замер с пампушкой в руке. Было видно, что мои слова попали в цель. Он быстро опустил взгляд, но я заметила, как его лицо чуть смягчилось. Он был поражен тем, что я его не боюсь, что вижу в нем не только угрозу.

Михаил сжал моё бедро чуть сильнее, привлекая внимание к себе.
— Хватит хвалить моих людей, лисица, — прошептал он мне на ухо, пока Марат снова начал рассказывать какую-то пошлую историю из клуба. — А то они все влюбятся в тебя, и мне придется строить вторую крепость.

Я повернулась к нему, чувствуя его дыхание на своей щеке.
— Тебе не нужно бояться, Михаил. Котлетки — для всех. А вот десерт… десерт только для хозяина дома.

Глаза Михаила потемнели, приобретая тот самый опасный янтарный оттенок. Он явно забыл об усталости, о складе и о Гамбино.

В этот вечер в доме Волковых впервые за долгое время не пахло кровью и порохом. В нем пахло домом. И хотя я знала, что впереди нас ждут серьезные испытания, сейчас, глядя на этих троих опасных мужчин, которые уплетали мой борщ, я чувствовала: я на своем месте. И я сделаю всё, чтобы этот «очаг» не погас.