Глава 5.Територия войны
Михаил
Дверь спальни захлопнулась, отсекая шум праздника, поздравления братьев и ядовитый шепот гостей. В комнате царил полумрак, разбавленный лишь лунным светом, падающим через панорамные окна.
Виктория стояла посреди комнаты, всё ещё в этом чертовом белом платье, которое теперь казалось саваном для её старой жизни. Она не оборачивалась, но я кожей чувствовал её напряжение — она была как натянутая струна, готовая лопнуть и хлестнуть по глазам.
— Знаешь, — я начал расстегивать запонки, бросая их на мраморный столик, — твой дед сказал, что ты — «сталь в шёлке». А мне кажется, ты просто маленькая, испуганная девочка, которая прячется за фамилией и острым языком.
Она медленно повернулась. В её глазах не было страха — только ледяная ярость, от которой у меня внутри всё перевернулось.
— Испуганная? — она усмехнулась, и этот звук был острее бритвы. — Ты путаешь страх с брезгливостью, Волков. Мне противно, что я должна делить с тобой воздух, не говоря уже о постели.
Я сократил расстояние между нами в два шага. Она не шелохнулась. Я схватил её за подбородок, заставляя смотреть мне в глаза.
— Сегодня ты — моя жена. По закону, по крови и по договору. И я не собираюсь играть в джентльмена, Виктория. Ты хотела войны? Ты её получишь.
Внезапно я почувствовал холодный металл у своего горла. Откуда-то из складок платья она выудила маленькое, изящное лезвие. Её рука не дрожала.
— Только попробуй, — прошипела она, её дыхание обжигало мои губы. — Я выпотрошу тебя раньше, чем ты успеешь войти в меня.
Я почувствовал, как по шее скатилась тонкая струйка крови. Боль подействовала на меня как детонатор. Я перехватил её запястье, выкручивая его так, что нож со звоном упал на пол, и впечатал её тело в стену.
— Плохая девочка, — прорычал я, сминая её губы в жестком, почти болезненном поцелуе. — Посмотрим, как долго ты сможешь держать оборону.
Это не было любовью. Это была схватка. Я рвал этот чертов шёлк, чувствуя под пальцами её горячую, нежную кожу. Она кусалась, царапала мне спину, оставляя глубокие борозды, и проклинала мой род до десятого колена. Но когда я вошел в неё — резко, без предупреждения, забирая всё, что теперь принадлежало мне — её крик застрял у неё в горле, сменившись хриплым стоном.
Я не жалел её. Я хотел выжечь в её памяти этот момент, чтобы она понимала: теперь её мир — это я. Мы кувыркались по огромной кровати, сбивая простыни в узлы. Каждый мой толчок был вызовом, каждый её ответный выпад — попыткой вернуть контроль. Это был дикий, первобытный ритм. Я брал её снова и снова, пока её сопротивление не превратилось в изнеможение, а ярость — в животную страсть, от которой плавились мозги.
Когда под утро мы затихли, я чувствовал себя так, будто прошел через мясорубку. Но это была лучшая битва в моей жизни.