Глава 30
Я проснулась от того, что затекли шея и спина.
Голова была тяжёлой, веки слипались, а во рту пересохло. Я не сразу поняла, где нахожусь — привычный потолок спальни не маячил надо мной, вместо него была белая кухонная стена с трещиной у самого верха. Я сидела за столом, положив голову на сложенные руки, и чувствовала, как онемели пальцы. На столе рядом стояла пустая кружка — я так и не допила чай, который заварила ночью, когда Ваня уснул.
Похоже, сон взял своё, и я уснула прямо здесь.
Я подняла голову, поморщилась от боли в затекшей шее, потёрла лицо ладонями. Глаза слипались, в голове была какая-то вата, но в целом — не так плохо, как могло бы быть. За окном уже вовсю светило солнце — яркое, наглое, будто ничего не случилось. Оно пробивалось сквозь тонкие шторы, золотило стены, играло бликами на белой плитке фартука. Часы на стене показывали десять утра.
Я встала, разминая затёкшие ноги, потянулась, хрустнув позвоночником. В голове чуть помутилось — резко поднялась, — но быстро прошло. Я вышла в прихожую.
Куртка Вани висела на вешалке — чёрная, кожаная, та самая, в которой он был вчера. Обувь стояла у двери. Значит, он всё ещё здесь. Спит.
Я бесшумно прошла по коридору, стараясь не скрипеть половицами, и заглянула в спальню, осторожно приоткрыв дверь.
Он лежал на моей кровати, запутанный в одеяле, как кокон. Волосы разметались по подушке — лохматые, торчащие в разные стороны, будто он всю ночь ворочался. Одеяло сползло почти до пояса, и я увидела, что он без рубашки. Когда он успел её снять? Я помнила, как уложила его спать — он был в рубашке, расстёгнутой, но на нём. Видимо, ночью стащил её в полусне и отбросил куда-то в сторону. Рубашка валялась на полу у кровати — мятая, сбившаяся, с оторванной пуговицей. Одна нога у него свешивалась с кровати, почти касаясь пола, вторая была закинута на подушку. Он спал на животе, уткнувшись лицом в сгиб локтя, и тихо посапывал.
Я смотрела на него несколько секунд. На его расслабленное лицо — без этой вечной полуулыбки, без привычки контролировать всё вокруг. На голые плечи — загорелые, с россыпью родинок на лопатках. На руку, которая лежала поверх одеяла, пальцы чуть сжаты, будто он кого-то искал во сне. Он выглядел спокойным. Мирным. Совсем не похожим на того пьяного монстра, который вчера ломился в дверь и нёс бред.
Я тихо вышла, притворив дверь, и пошла в ванную.
Умылась холодной водой — она обожгла лицо, помогла проснуться, прогнала остатки сна. Почистила зубы, расчесала волосы, собрала их в неаккуратный пучок на затылке. Посмотрела на себя в зеркало. Под глазами залегли тени, лицо бледное, но в целом — жить можно. Я поправила халат, завязала пояс потуже и отправилась на кухню.
Я начала готовить завтрак.
Включила плиту, поставила на неё сковороду — чугунную, тяжёлую, которую любила за то, что она равномерно прогревалась. Достала из холодильника яйца, масло, хлеб, помидоры, сыр. Пока сковорода грелась, я нарезала помидоры тонкими кружочками, сыр — аккуратными ломтиками. Поставила чайник — старый, со свистком, который достался мне от бабушки.
Двигалась тихо, стараясь не шуметь. Не потому, что боялась его разбудить — голова у него будет болеть так, что разбудит его самого. Просто утро было слишком спокойным, чтобы нарушать его громкими звуками.
Я разбила яйца в миску — четыре штуки, с запасом. Взбила вилкой, добавила молоко, соль, перец. Всё это время мысли крутились вокруг вчерашнего. Его слова. Его руки. Его поцелуи. Пьяные, неуклюжие, но такие искренние. И то, как он остановился. Как посмотрел на меня после пощёчины — мутными глазами, в которых вдруг появилось осознание. Как улыбнулся и ушёл спать.
Я вылила яичную смесь на разогретую сковороду. Масло зашипело, по кухне разнёсся запах яичницы — домашний, уютный, обещающий хорошее начало дня. Я добавила сверху помидоры и сыр, убавила огонь, накрыла крышкой.
И в этот момент я услышала шаги.
Тяжёлые, шаркающие, неуверенные. Ваня шёл по коридору, иногда останавливаясь, будто собирался с силами. Я слышала, как он тяжело дышит — через рот, как когда закладывает нос. Как иногда тихо стонет — видимо, голова действительно раскалывалась, и каждое движение отдавалось в висках.
Я не обернулась. Продолжала помешивать яичницу, делая вид, что сосредоточена на готовке. Сердце колотилось где-то в горле, но я старалась не показывать волнения.
Он вошёл на кухню. Остановился в дверях, держась за косяк одной рукой, второй потирая висок. Я чувствовала его взгляд на своей спине — тяжёлый, виноватый.
— Пиздец, — сказал он хриплым, простуженным голосом. — Голова болит.
Я улыбнулась, не оборачиваясь. Прозвучало это так жалобно, так по-детски — как у маленького мальчика, который впервые попробовал алкоголь и теперь страдает, — что я не смогла сдержать улыбку.
— Доброе утро, — сказала я, снимая сковороду с огня.
— Доброе, — он прошлёпал босыми ногами к столу — на нём были только джинсы, застегнутые кое-как, даже ремень не затянут. — Какое оно доброе? Оно ужасное.
Он сел на стул, опираясь локтями на столешницу и уронив голову на сложенные руки. Выглядел он так, будто его переехал грузовик. Волосы торчали в разные стороны, лицо было бледным, под глазами залегли тени. На щеке, куда я ударила его ночью, виднелось лёгкое покраснение — не синяк, но заметное.
Я налила ему стакан воды из кувшина, который с вечера стоял в холодильнике, положила рядом тарелку — пустую, для еды. Поставила перед ним таблетку от головы — белую, круглую, маленькую, — которую приготовила ещё утром, когда заглядывала в аптечку.
Ваня посмотрел на таблетку, потом на меня, потом снова на таблетку.
— Ты ангел, — сказал он и проглотил её, запивая водой. Я смотрела, как движется его кадык, как он морщится от горечи, которая, наверное, осталась на языке.
— Спасибо, — ответила я, ставя на стол тарелку с яичницей. Она выглядела аппетитно — золотистая, с подтаявшим сыром и яркими кружочками помидоров. Рядом я положила хлеб, нарезанный толстыми ломтями, блюдце с маслом.
— Ешь, — сказала я, садясь напротив.
Он смотрел на еду, потом на меня. Глаза у него были красными, опухшими, в них читалась боль — физическая и, кажется, душевная.
— Т/и, — сказал он, — что вчера было? Я ничего не помню.
Я налила себе чай — чёрный, крепкий, с ломтиком лимона. Отпила глоток, чувствуя, как горячая жидкость разливается по телу, согревает изнутри.
— Ты пришёл в два часа ночи, — сказала я. — Пьяный. Шатался. Обнимал. Говорил, что я красивая. Потом пытался затащить меня в спальню. Я сказала нет, ты не слушал, я ударила тебя. Ты извинился и пошёл спать.
Ваня слушал, не перебивая. Его лицо менялось — шок, стыд, отвращение к самому себе.
— Ахуеть, — прошептал он. — Я этого не помню. Совсем.
— Я знаю, — я отпила ещё чай.
— Я пытался затащить тебя в постель? — он смотрел на меня с ужасом.
— Пытался.
— Блять, — он схватился за голову. — Блять, блять, блять.
— Ты остановился, — сказала я. — Когда я ударила. Ты улыбнулся, сказал «ладно, иду спать».
— Пиздец, — он закрыл лицо руками. — Я ублюдок. Настоящий ублюдок.
— Не ублюдок, — я покачала головой. — Ты был пьян. Ты остановился. Это главное.
— Но я мог… — он не договорил.
— Но не сделал, — закончила за него я. — Ваня, посмотри на меня.
Он убрал руки от лица. В его глазах была боль.
— Ты остановился, — повторила я. — Ты услышал меня.
Он молчал долго. Смотрел на свои руки, сжатые в кулаки на столе.
— Прости меня, — сказал он наконец. — Пожалуйста. Я не знаю, что на меня нашло. Я… прости.
Я протянула руку, накрыла его кулак своей ладонью.
— Я не держу обиду, — сказала я. — Но если ты ещё раз так напьёшься — я выгоню тебя. Даже если на улице будет минус тридцать.
Он кивнул. Выдохнул.
— Хорошо.
— А теперь ешь, — я кивнула на тарелку. — Всё остынет.
Он взял вилку, начал есть. Медленно, без аппетита, но ел. Я смотрела на него — на то, как он жуёт, как морщится от боли в голове, как иногда проводит рукой по волосам, взъерошивая их ещё больше. И чувствовала, как напряжение постепенно отпускает. Мы справились. Не сломались. Пережили эту ночь.
Через несколько минут он поднял голову.
— Где мой телефон? — спросил он, оглядываясь по сторонам.
— В прихожей, на тумбочке.
Он встал, вышел, вернулся через минуту с телефоном в руке. Сел на стул, включил экран. Я увидела, как его глаза расширились, как брови поползли вверх.
— Т/и, — сказал он. — Ты звонила мне. Семь раз.
— Я волновалась, — ответила я, опуская взгляд в кружку.
— И сообщения… я не видел. Я даже не заходил в телеграм.
— Ваня, — я подняла на него глаза. — Всё нормально. Я знаю, что ты был в клубе.
— Откуда? — он нахмурился.
— Я звонила Саше, — сказала я. — Ты не отвечал. Я испугалась.
Ваня закрыл лицо рукой.
— Блять, — выдохнул он. — Т/и, я… я не хотел тебя игнорировать. Я просто… напился. Отключился. Я даже не видел твоих сообщений.
Он сидел, смотрел на экран телефона, на кучу пропущенных звонков и непрочитанных сообщений. Его лицо было виноватым, растерянным, почти детским.
— Прости, — повторил он. — Ещё раз. Прости. Я больше никогда так не сделаю.
Он встал, подошёл ко мне, обнял. Крепко, но нежно, совсем не так, как вчера. Я чувствовала его сердце — оно билось ровно, спокойно. Чувствовала его руки на своей спине — они гладили, успокаивали, перебирали ткань халата.
Я не выдержала. Я обняла его в ответ. Потому что боялась, что он уйдёт и больше не вернётся.