Без неё всё не то
POV: Аня
На следующее утро Аня проснулась с тяжёлым, странным ощущением в груди.
Не болью даже.
Чем-то другим.
Будто внутри неё за ночь осталось что-то холодное и тяжёлое, и теперь это медленно тянуло вниз всё остальное.
Она долго лежала неподвижно, глядя в потолок и не сразу понимая, где находится.
Комната была полутёмной. За окном тянулось серое зимнее утро — небо казалось низким, тяжёлым, а от окна по полу тянуло холодом. Где-то за стеной тихо шумел чайник, скрипели половицы, бабушка ходила по кухне.
Обычные звуки.
Родные.
Но сейчас они почему-то ощущались почти нереально.
Будто всё это происходило не с ней.
Как будто последние месяцы были слишком длинным, слишком ярким сном, после которого она внезапно проснулась здесь — в маленькой комнате старого дома, среди зимы, тишины и запаха горячего чая.
Всю последнюю ночь она проплакала — слёзы катились ручьём и она не могла ничего сделать, чтобы их остановить. Словно вся накопившаяся боль, усталость, разочарование наконец-то смогли вылезти наружу.
За ночь она попыталась убедить себя, что Милан вообще не существовал.
Ни Олимпиада.
Ни огромные арены.
Ни прожекторы.
Ни Илья.
Будто её мозг специально пытался превратить всё это в что-то далёкое и ненастоящее, потому что иначе выдержать было слишком тяжело.
Она медленно села на кровати, подтягивая к себе одеяло. В комнате было холодно. Настолько, что пальцы сразу замёрзли, а по коже прошёл неприятный озноб. Она все ещё не могла привыкнуть к непривычному толчку температуры — её тело уже успело привыкнуть к солнечному Милану и теплому климату.
За окном медленно падал снег. Большими ленивыми хлопьями. Иногда Ане казалось, что он вообще никогда не заканчивался — лишь просто менял свою скорость или направление.
Она взяла в руки телефон и именно тогда внутри снова неприятно сжалось — она увидела дату. Сегодня начиналась женская короткая программа.
Эта мысль пришла резко. Сразу. От неё почему-то стало трудно дышать. Очень странное ощущение.
Будто одна часть неё уже вернулась домой — в школу, в экзамены, в обычную жизнь, где нужно думать о пробниках и расписании автобусов. А другая всё ещё оставалась там —
на олимпийской арене, среди света, нервов и этого страшного давления перед стартом.
Она слишком хорошо знала, что сейчас чувствуют девочки. Этот олимпийский страх.
Когда просыпаешься утром — и первая мысль сразу о прокате.
Когда сердце начинает биться быстрее ещё до того, как ты открываешь глаза.
Когда кажется, будто весь мир сжимается до нескольких минут на льду.
Аня медленно провела ладонями по лицу и закрыла глаза.
Как же она устала от Олимпиады.
_____
В школу она собиралась почти автоматически.
Форма.
Волосы.
Рюкзак.
Телефон в карман куртки.
Тело двигалось само, пока мысли оставались где-то очень далеко.
Бабушка что-то спрашивала за завтраком, ставила перед ней чай, говорила, что на улице опять похолодало, но Аня отвечала коротко и тихо, будто всё ещё не до конца проснулась.
На улице было серо. Снег под ногами хрустел слишком громко, воздух обжигал лёгкие холодом, а небо висело над деревней тяжёлое и белое.
Иногда ей казалось, что после Милана мир стал слишком маленьким. Слишком тихим.
Школа встретила привычным шумом коридоров, хлопающими дверями кабинетов и голосами, сливающимися в один сплошной фон.
За последние дни люди действительно начали задавать меньше вопросов. Наверное, привыкли. Или просто поняли, что Аня всё равно не будет нормально отвечать.
Иногда кто-то ещё осторожно спрашивал:
— Ну как ты?
или:
— Ты общаешься с ним вообще?
Но всё это звучало уже как-то тише. Будто даже окружающие постепенно начинали возвращаться к своей обычной жизни.
И именно это казалось ей самым абсурдным.
Потому что её собственная жизнь всё ещё будто стояла где-то посреди февраля и не двигалась дальше.
На переменах вокруг снова звучали обычные школьные разговоры.
Кто-то жаловался на пробники.
Кто-то обсуждал выпускной.
Кто-то снимал дурацкие видео прямо в коридоре, смеясь так громко, будто в мире вообще не существует ничего страшнее плохой оценки.
Аня сидела за партой, смотрела в тетрадь и ловила себя на том, что почти не слышит половину слов вокруг.
Учителя что-то объясняли.
Кто-то рядом листал конспекты.
Ручки царапали бумагу.
Всё происходило как обычно — только внутри у неё было слишком тихо. Иногда ей казалось, что она вообще двигается отдельно от собственного тела.
Отвечает автоматически.
Записывает что-то автоматически.
Даже улыбается иногда автоматически.
Но на самом деле мыслями постоянно возвращается к одному и тому же.
Сегодня девочки выходят на олимпийский лёд.
И от этого внутри снова неприятно сжималось сердце
_____
В обед, после прихода домой, за несколько часов до начала женской короткой программы, телефон Ани наконец завибрировал.
Видеозвонок.
На секунду сердце неприятно сжалось.
Она почему-то сразу представила олимпийские коридоры — холодные, шумные, с этими бесконечными серыми стенами, запахом лака для волос, косметики и нервов.
Аня быстро нажала «принять».
Экран сразу разделился на несколько окон.
И почти от одного взгляда на девочек внутри стало тяжело.
Они пытались выглядеть нормально.
Правда пытались.
Но Аня слишком хорошо их знала.
Слишком хорошо знала этот взгляд перед стартом.
Изабо сидела перед зеркалом уже в тренировочной кофте, пока кто-то из визажистов поправлял ей макияж. Волосы были убраны наверх, на столе валялись кисточки, блёстки, заколки и распечатанное расписание тренировок.
— Подождите, подождите, — сразу заговорила она, наклоняясь ближе к камере. — У меня стрелка нормальная вообще? Или кривая?
Она повернула голову вбок, щурясь в экран.
Аня невольно тихо улыбнулась.
— Нормальная. Очень красивая.
— Врёшь.
— Я серьёзно.
— Нет, ну покажи ей нормально! — раздался голос Алисы откуда-то за кадром.
Через секунду сама Алиса буквально ввалилась в экран телефона, уже полностью собранная, с идеально уложенными волосами и таким видом, будто они не на Олимпиаде, а просто собираются гулять.
— Всё у неё нормально, она драматизирует, как всегда.
— Я НЕ драматизирую, — сразу возмутилась Изабо.
— Ты с утра плачешь из-за подводки.
— Потому что подводка очень важная часть моего образа!
Аня тихо рассмеялась — только разговоры с девочками позволяли ей расслабиться по-настоящему.
Но через секунду её эмоции резко изменились и от этого смеха внутри стало одновременно легче и больнее — на один момент всё действительно ощущалось как раньше.
Как их обычные разговоры в олимпийской деревне. Как бесконечные сборы перед выходом. Как жизнь до всего этого кошмара.
Но потом Аня перевела взгляд на Эмбер — и улыбка сразу исчезла.
Блондинка сидела чуть в стороне от остальных, завернувшись в олимпийку, и даже через экран было видно, насколько она напряжена.
Слишком тихая.
Слишком бледная.
Она пыталась улыбаться, кивала, что-то отвечала Алисе, но пальцы всё время нервно теребили рукав кофты.
Аня сразу поняла:
всё плохо.
— Эм? — осторожно позвала она. — Ты как?
Эмбер подняла взгляд на экран и попыталась улыбнуться. Получилось очень неуверенно.
— Нормально.
Ложь.
Абсолютная.
Аня слишком хорошо знала этот голос.
— Ты вообще не выглядишь нормально, — сразу сказала Изабо, тоже поворачиваясь к ней. — Ты белая как стена.
— Да потому что мне плохо, господи, — выдохнула Эмбер и резко провела ладонями по лицу. — У меня сейчас буквально худшее время для этого всего.
Она нервно засмеялась, но смех вышел каким-то сломанным.
— У меня месячные, живот убивает, спина убивает, голова убивает, и я ещё должна выйти на олимпийский лёд и делать вид, что я ментально в порядке.
— Эмбер... — тихо начала Аня.
— Нет, серьёзно, — она резко перебила её и опустила голову. — Я не могу перестать думать. Вообще. У меня ощущение, будто если я сейчас ошибусь хоть раз — я просто развалюсь прямо там.
Комната на секунду затихла. Даже Алиса перестала улыбаться. Каждая из них понимала это чувство слишком хорошо — боязнь ошибиться.
Эмбер тяжело выдохнула и вдруг тихо сказала:
— Мне так страшно.
От этих слов у Ани болезненно сжалось сердце.
Эмбер почти никогда такого не говорила. Она всегда была другой.
Громкой.
Смешной.
Хаотичной.
Той самой, которая шутила даже за минуту до выхода на лёд.
А сейчас она сидела перед ними с дрожащими руками и глазами человека, который держится из последних сил.
— Эй, — мягко сказала Аня, наклоняясь ближе к экрану. — Посмотри на меня.
Эмбер медленно подняла взгляд.
— Ты не обязана быть идеальной сегодня.
— Вообще-то обязана, — нервно усмехнулась та.— Олимпийские игры, между прочем.
— Нет. Ты обязана просто выйти и откатать свою программу. Всё. Ты умеешь это делать. Никакие Олимпийские игры не стоят твоих слёз и нервов.
Эмбер ничего не ответила. Она лишь молча смотрела в экран, словно обдумывая слова шатенки.
Аня чувствовала, как внутри снова возвращается это знакомое олимпийское напряжение. Даже за тысячи километров от арены она будто снова ощущала этот воздух перед стартом — тяжёлый, электрический, полный страха.
Ей внезапно стало так больно от того, что она не там рядом с ними.
Не сидит сейчас на полу гостиничного номера.
Не помогает Изабо клеить ресницы.
Не заставляет Эмбер дышать нормально.
Не смеётся с Алисы.
Она вдруг поняла, как сильно скучает по ним всем.
— Блин, нам тебя тут не хватает, — будто прочитав её мысли, тихо сказала Изабо. — Особенно сегодня.
Алиса сразу кивнула.
— Очень. Никто не поедает мои желейки — а я специально сегодня несколько пачек притянула.
Аня улыбнулась. Совместное поедание желейных конфет было их любимым времяпровождением.
— Я знаю, что я уже до этого это говорила, но это правда — какая-то жесть началась после того, как ты уехала, — пробормотала Эмбер, пытаясь снова улыбнуться.
Аня слегка опустила взгляд, чувствуя, как внутри снова неприятно кольнуло.
Но самое важное было в другом.
Они ни разу не произнесли имя Ильи.
Ни разу.
Ни про клуб.
Ни про видео.
Ни про весь этот ужас в интернете.
Будто все трое молча договорились обходить эту тему стороной. И Аня была благодарна им за это почти до боли. Потому что последние часы её мозг будто специально пытался вытолкнуть те кадры куда-то глубоко внутрь.
Мигающий свет клуба.
Его руки на чужой талии.
Эта пьяная улыбка.
Она не хотела вспоминать.
Не могла.
Поэтому просто делала вид, что этого видео не существовало вообще.
— Ладно, — Алиса хлопнула в ладоши, будто специально разгоняя тяжёлую атмосферу. — Всё. Никто сегодня не умирает. Мы красивые, талантливые и вообще легенды.
— Скажи это моей нервной системе, — пробормотала Эмбер.
— Я серьёзно, — продолжила Алиса. — Мы сейчас выходим и делаем всё, что можем. Всё. Этого достаточно.
Изабо глубоко выдохнула и кивнула.
Аня смотрела на них через экран и чувствовала одновременно такую нежность и такую тревогу, что внутри всё сжималось.
Они все выглядели слишком взрослыми для своего возраста. Слишком уставшими.
Как люди, которые уже слишком многое отдали этому спорту.
— Я буду смотреть, — тихо сказала Аня. — Всех вас.
Эмбер сразу подняла на неё взгляд.
— Обещаешь?
— Обещаю.
На секунду между ними снова стало тихо.
По-тёплому. Почти как раньше.
А потом кто-то за кадром позвал девочек на выезд, и разговор сразу превратился в хаос — кто-то искал перчатки, кто-то кричал про чехлы для коньков, Алиса спорила с кем-то из команды насчёт музыки для разминки.
Обычная олимпийская жизнь продолжалась.
И когда звонок закончился, Аня ещё долго сидела неподвижно, глядя на потемневший экран телефона. А внутри снова медленно возвращалось это странное, тяжёлое ощущение.
Будто сегодня обязательно должно что-то произойти.
_____
Прошло около часа после их звонка.
За это время на улице успело окончательно стемнеть. Снег за окном всё ещё медленно кружился под жёлтым светом фонаря возле дома, а в комнате стало особенно тихо — той зимней вечерней тишиной, в которой слышно даже, как остывает чай.
Аня укуталась в плед почти с головой, подтянула колени к груди и взяла в руки горячую кружку. На экране телевизора уже начиналась трансляция.
Olympic Winter Games.
Эти слова ударили внутри неожиданно сильно.
Сердце неприятно сжалось, когда камера показала арену.
Тот самый свет.
Те самые трибуны.
Белый лёд.
Олимпийские кольца возле борта.
Ещё совсем недавно она сама сидела там. Ходила по этим коридорам. Смеялась с девочками в раздевалке. Нервничала перед их тренировками. Искала глазами знакомые лица на трибунах.
А теперь всё это будто происходило с кем-то другим.
На секунду Аня даже потянулась к пульту.
Выключить.
Не смотреть.
Не возвращаться туда снова.
Но пальцы замерли.
Она медленно выдохнула и заставила себя снова поднять взгляд на экран.
Нет.
Сегодня не про неё.
Сегодня про девочек.
Про Эмбер.
Про Изабо.
Про Алису.
Она обещала, что будет смотреть.
Трансляция продолжалась.
Первые спортсменки уже выходили на лёд. Кто-то катался удивительно чисто и спокойно, будто Олимпиада вообще не существовала. Кто-то, наоборот, заметно нервничал — ошибался на выездах, падал, срывал вращения.
Комментаторы что-то быстро обсуждали на фоне, камеры выхватывали заплаканные лица после неудачных прокатов, тренеров возле борта, таблицу промежуточных результатов.
Аня смотрела, почти не двигаясь.
Иногда сильнее сжимала кружку в руках перед сложными прыжками.
Иногда тихо хлопала после чистых прокатов.
Иногда невольно морщилась, когда кто-то тяжело падал на лёд.
Она слишком хорошо знала, каково это — вживую видела эти эмоции в окружающих в Милане.
Как чувствуется этот олимпийский страх внутри.
Как трясутся руки перед стартом.
Как сердце проваливается вниз после ошибки.
И, наверное, именно поэтому она смотрела каждую программу с таким напряжением, будто сама снова сидела у борта.
Часы проходили незаметно.
Музыка сменяла музыку.
Платья — платья.
Лица — лица.
Аня даже не заметила, как чай давно остыл, а за окном окончательно наступила ночь.
К началу последней разминки у Ани уже были ледяные руки, хотя дома было тепло.
Бабушка что-то готовила на кухне, тихо шумел чайник, за окном дул ветер, а экран телевизора освещал полутёмную комнату холодным олимпийским светом.
Но внутри всё равно было ощущение, будто она снова находится там.
В Милане.
Среди прожекторов.
Льда.
Шума трибун.
Только теперь она смотрела на всё это не из-за бортика, а из маленькой комнаты в деревенском доме, завернувшись в плед.
И от этого становилось ещё страннее.
На экране одна за другой появлялись последние участницы разминки.
Напряжение чувствовалось даже через трансляцию.
Комментаторы говорили тише обычного.
Камеры постоянно выхватывали лица спортсменок крупным планом.
Кто-то нервно разминал руки.
Кто-то повторял хореографию прямо у борта.
Кто-то смотрел в лёд так, будто пытался мысленно пережить программу заранее.
Первой из их группы каталась Алиса.
И господи, как же Аня переживала.
Хотя Алиса всегда выглядела человеком, которого вообще невозможно сломать.
Даже когда диктор объявил её имя, она только спокойно выдохнула и выехала в центр арены с тем самым лицом, будто вышла просто покататься вечером на тренировке.
— Ну давай... — тихо прошептала Аня себе под нос, подтягивая плед ближе к подбородку.
Музыка началась.
И почти сразу стало понятно:
Алиса собралась.
Не идеально.
Не без нервов.
Но собралась.
Первый прыжок — чисто.
Аня сразу выдохнула громче, чем собиралась.
Потом каскад.
Шаги.
Вращение.
Алиса каталась с этой своей странной лёгкостью, которая иногда раздражала даже тренеров. Будто ей действительно не страшно.
Хотя Аня знала:
страшно всем.
Просто кто-то умеет прятать это лучше остальных.
На дорожке шагов Алиса даже улыбнулась — коротко, почти незаметно — и Аня невольно улыбнулась тоже.
— Молодец... — тихо сказала она экрану.
Финальная поза. Аплодисменты.
Алиса тяжело выдохнула и сразу закрыла лицо руками, смеясь от облегчения.
— Господи, — выдохнула Аня уже громче. — Умница.
Оценки появились быстро.
Неплохо. Очень неплохо.
Не лидер.
Но очень сильно.
Аня даже хлопнула тихо сама себе в комнате, пока Алиса на экране смеялась вместе с тренерами.
Следом каталась Изабо.
И вот здесь нервно стало уже по-настоящему.
Потому что Изабо всегда была слишком эмоциональной.
Слишком чувствительной к давлению.
Это чувствовалось даже сейчас — ещё до музыки.
Она выехала на лёд красиво, собранно, но Аня сразу заметила:
Изабо слишком напряжена.
Плечи.
Руки.
Взгляд.
Первый прыжок вышел хорошо.
Второй — тоже.
Но потом случилась маленькая ошибка.
Не катастрофа. Просто тот самый микромомент, после которого спортсмен начинает злиться на себя прямо по ходу программы.
Аня сразу увидела это по лицу.
— Нет-нет-нет, не зацикливайся... — тихо пробормотала она.
Изабо продолжила.
Красиво.
Очень красиво.
Грациозно, пластично — в её стиле.
Но уже осторожнее.
Будто внутри появилась трещина.
Когда музыка закончилась, Аня почувствовала странную смесь облегчения и боли.
Потому что это всё равно был хороший прокат.
Но не тот, после которого человек полностью счастлив.
Оценки поставили ей ниже, чем хотелось.
Она заняла восьмое промежуточное место.
Изабо улыбалась в kiss & cry, но Аня слишком хорошо знала эту улыбку.
Ту самую:
«всё нормально», хотя внутри уже начинаешь съедать себя за каждый недокрут.
Следующей вышла Каори. Арена будто сразу изменилась. Даже через экран чувствовалось:
это чемпионка.
Каори каталась мощно.
Скоростно.
Ярко.
Она ошиблась на первом прыжке совсем немного, но потом будто разозлилась — и вся остальная программа пошла на каком-то бешеном внутреннем драйве.
— Господи, какая она сумасшедшая... — прошептала Аня почти восхищённо.
Когда Каори закончила, трибуны взорвались.
Временное первое место. Заслуженно.
Олимпиада постепенно сходила с ума.
И чем ближе была очередь Эмбер, тем сильнее Аня чувствовала эту тяжесть внутри. Потому что теперь экран всё чаще показывал её.
Эмбер возле бортика.
Эмбер разминает руки.
Эмбер слушает тренера, но почти не моргает.
Аня знала её как никто другой и уже давно поняла: она держится из последних сил.
От этого осознания собственное сердце начинало биться ещё быстрее.
Когда объявили Эмбер, у Ани внутри всё сжалось так сильно, что стало трудно дышать.
На экране блондинка медленно выехала в центр арены.
Ярко бордовое платье мерцало под прожекторами, волосы были идеально уложены, макияж — безупречный. Со стороны она выглядела именно так, как должна выглядеть олимпийская фаворитка.
Но Аня видела правду — Эмбер была на грани.
Это читалось в том, как она стояла в стартовой позе. В том, как слишком резко поднялась её грудная клетка перед музыкой. В том, как дрожали пальцы правой руки.
— Давай... — тихо прошептала Аня. — Пожалуйста, Эм...
Первые ноты музыки разнеслись по арене.
Эмбер оттолкнулась ото льда резко, мощно — почти агрессивно. Она всегда каталась так, будто выходила бороться со всем миром сразу.
Первый заход.
Тройной аксель.
Самый страшный прыжок в её карьере.
Самый знаменитый.
Тот самый элемент, который мог либо сделать её легендой, либо уничтожить прокат за первые десять секунд.
Аня даже перестала дышать.
Разгон.
Толчок.
Воздух.
Три с половиной оборота пролетели удивительно чисто.
Не идеально — приземление ушло чуть глубже в колено, чем хотелось бы, — но она удержала.
Чисто.
— ГОСПОДИ! — Аня резко закрыла рот ладонью, чувствуя, как сердце ударилось где-то в горле.
Арена взорвалась.
Эмбер тоже будто на секунду ожила от этого приземления. В глазах мелькнуло что-то живое, почти отчаянное:
получилось.
Аня даже почувствовала, как у неё самой начинают дрожать руки от облегчения.
— Да... давай... давай дальше...
Следом пошёл каскад.
3F+3T.
Флип вышел хорошо. Очень уверенно. Но на тройном тулупе Аня сразу заметила проблему — недокрут.
Маленький.
Почти незаметный обычному зрителю.
Но фигуристы такие вещи видят мгновенно.
— Нет... — тихо выдохнула она.
На экране сразу появился маленький значок q.
Не катастрофа.
Но Эмбер это почувствовала.
Аня увидела по её лицу.
Та самая доля секунды после приземления, когда спортсмен уже понимает:
что-то пошло не идеально.
Но она продолжила.
Шаги.
Музыка.
Хореография.
Эмбер каталась красиво. Очень красиво. Сильнее, взрослее, эмоциональнее, чем раньше.
Но внутри неё уже начиналась паника.
Аня знала это состояние слишком хорошо.
Когда после первой маленькой ошибки мозг начинает считать всё.
Баллы.
Уровни.
Недокруты.
Места.
И самое страшное —
что Олимпиада не даёт времени остановиться.
Следующий прыжок.
Луп.
Она должна была идти на тройной.
Разгон вышел нервным ещё с самого начала.
Слишком осторожный заход.
Слишком зажатые плечи.
Толчок.
И уже в воздухе стало понятно:
нет.
Вместо тройного — двойной.
Обнуление.
На экране появилась эта страшная отметка.
0.00.
У Ани внутри всё провалилось.
— Господи...
Эмбер всё поняла сразу.
Это было видно мгновенно.
По глазам.
По тому, как на секунду сбилось дыхание.
По тому, как резко потяжелели движения.
И именно это было самым ужасным.
Не падение.
Не громкая катастрофа.
Хуже.
Тот момент, когда спортсмен ещё продолжает программу —
но уже знает, что всё рушится.
Арена всё равно хлопала. Комментаторы всё равно пытались говорить поддерживающе.
Но Аня уже видела:
Эмбер ломается прямо по ходу проката.
Она продолжала бороться.
Вращение — хорошо.
Дорожка шагов — сильно.
Последний прыжок — чисто.
Но теперь в её катании появилась эта страшная вещь:
ощущение выживания вместо свободы.
Она больше не каталась. Она вытаскивала программу. И от этого у Ани начинало болеть сердце всё сильнее.
Потому что несколько дней назад она уже видела другого человека, который точно так же пытался дожить программу до конца после сломанного Олимпийского вечера.
Финальная поза...
Музыка оборвалась.
Эмбер замерла посреди льда, тяжело дыша.
И почти сразу Аня увидела:
она сейчас заплачет.
Эмбер ещё держала лицо.
Пыталась. Но губы уже дрожали.
Арена начала хлопать громче — поддерживающе, тепло, почти отчаянно.
Потому что зрители тоже всё поняли.
Эмбер медленно выпрямилась, и в этот момент по её щеке всё-таки скатилась первая слеза.
Аня резко закрыла глаза ладонью.
— Нет... Эм...
На экране Эмбер пыталась улыбнуться.
Пыталась. Но это была та ужасная улыбка спортсмена, который уже знает свои оценки ещё до kiss & cry.
Она доехала до бортика, и тренер сразу обнял её. Эмбер кивала, вытирала лицо, но слёзы продолжали идти.
Аня тоже уже плакала.
Тихо.
Сидя одна в своей комнате.
Потому что слишком хорошо понимала, что сейчас чувствует Эмбер.
Спустя пару долгих минут они наконец-то увидели оценки.
13 место.
67.39.
Не провал для мира.
Но провал для Олимпиады.
Для медали.
Для мечты.
Для всего, ради чего ты жил последние четыре года.
И именно в этот момент камера внезапно выхватила трибуны. Американский сектор.
А потом...
Илью.
Он сидел чуть выше бортика в тёмной толстовке и бейсболке. Очень бледный. Очень уставший.
И хлопал.
Громко.
Энергично.
Только для Эмбер.
У Ани резко замерло сердце.
Она не видела его с того самого видео из клуба.
И теперь просто смотрела.
На его лицо.
На этот взгляд.
На то, каким потерянным он выглядел даже сейчас, хотя он пытался поддержать блондинку как можно сильнее.
Комментаторы что-то говорили поверх трансляции, но Аня уже ничего не слышала.
Потому что внутри снова начинало ломать.
Слишком сильно.
И когда камера задержалась на нём ещё на секунду дольше, Аня резко выключила телевизор.
Комната сразу погрузилась в тишину.
Только ветер всё ещё выл за окном.
Аня тяжело дышала, сидя неподвижно.
Потом вдруг резко отбросила пульт в конец кровати, будто он обжигал.
— Я не могу... — выдохнула она дрожащим голосом. — Господи... я больше не могу на это смотреть...
Телевизор всё ещё стоял выключенным в другом конце комнаты.
С тёмным экраном.
Будто если не включать его снова — всё произошедшее перестанет быть реальным.
Комната погрузилась в полную тишину.
Аня сидела неподвижно, обхватив руками колени. Сердце всё ещё билось слишком быстро.
Перед глазами снова и снова вспыхивали отдельные моменты.
Тройной аксель Эмбер.
Этот проклятый двойной луп.
Слёзы после финальной позы.
И Илья на трибунах.
Она резко зажмурилась.
Нет.
Не думать.
Не вспоминать.
Телефон рядом вдруг коротко завибрировал.
Аня сначала даже не хотела смотреть.
Но потом всё-таки потянулась к экрану.
Эмбер.
Всего одно сообщение.
«я пыталась»
И почему-то именно от этих двух слов у Ани снова сдавило грудную клетку.
Будто Олимпиада действительно ломала всех по очереди. Она несколько секунд смотрела в экран, прежде чем ответить.
Пальцы дрожали.
«Ты молодец.»
Сообщение отправилось почти сразу.
Потом ещё одно.
«Я тобой горжусь.»
Эмбер долго не отвечала.
Аня уже успела снова положить телефон рядом, когда экран загорелся ещё раз.
«13 место.»
И следом:
«я даже на себя смотреть не могу»
У Ани болезненно сжалось сердце.
Потому что это чувство она знала слишком хорошо. Когда кажется, что весь мир сейчас видит только твои ошибки.
Она медленно выдохнула и снова начала печатать.
«Эм.»
«Ты вышла на олимпийский лёд и приземлила тройной аксель.»
«Ты вообще понимаешь, насколько это безумно?»
Долго висело:
печатает...
Потом пришло:
«это всё равно не то»
Аня закрыла глаза.
Потому что Олимпиада действительно никогда не бывает «достаточно».
Либо золото.
Либо ощущение, что ты проиграл.
Даже если весь мир считает иначе.
Они переписывались ещё какое-то время.
Очень коротко. Эмбер то исчезала, то снова возвращалась в чат. Видимо, плакала. Видимо, кто-то заходил к ней в комнату. Видимо, тренеры пытались разговаривать.
Аня поддерживала её как могла.
Писала, что произвольная ещё впереди.
Что всё можно исправить.
Что короткая программа не определяет человека.
И пока она писала это Эмбер, внутри неожиданно появилась странная мысль.
Если это правда для Эмбер...
То почему она сама не может поверить в это про других?
Про Илью.
Нет.
Она резко отбросила эту мысль.
Слишком больно.
Телефон снова затих.
За окном ветер будто стал ещё сильнее. Он завывал где-то между домами, и старые рамы слегка дрожали от холода.
Аня медленно сползла ниже по подушке и уставилась в потолок.
Олимпиада продолжалась.
Завтра будет ещё один день.
Ещё прокаты.
Ещё чьи-то сломанные мечты.
Но сейчас, в этой маленькой тёмной комнате, ей вдруг казалось, что все они —
Эмбер,
Илья,
она сама —
просто слишком молодые люди, на которых однажды свалили слишком много давления.
И никто из них на самом деле не был к этому готов.
Телефон лежал рядом.
Молчал.
Аня долго смотрела на него в темноте.
Потом всё-таки перевернула экран вниз.
И впервые за долгое время уснула не от усталости.
А просто потому, что больше не осталось сил чувствовать что-либо вообще.
_____
POV: Илья
Женская короткая программа проходила как в тумане.
Илья сидел высоко на трибунах почти всё время, глубже натянув капюшон толстовки и стараясь не смотреть на камеры, которые периодически всё равно находили его среди зрителей.
После собственной Олимпиады арена ощущалась иначе. Будто теперь он находился по другую сторону чего-то.
Больше не фаворит.
Не главный герой.
Просто человек, который смотрит, как на тот же лёд выходят другие.
Но за девочек он переживал по-настоящему.
Наверное, даже сильнее, чем за себя когда-то.
Потому что слишком хорошо знал, как Олимпиада ломает людей.
У них почти не было времени нормально поговорить после его проката. Девочки всё время были на тренировках, на официальных раскатках, с тренерами. Но утром он всё-таки написал в общий чат.
«Вы все справитесь. Я вами горжусь.»
Изабо сразу отправила сердечко.
Алиса — какой-то тупой стикер с котом.
Эмбер ответила последней.
«спасибо 🤍»
И почему-то уже тогда внутри неприятно кольнуло.
Слишком сухо.
Слишком осторожно.
Но он не стал думать об этом дальше.
Во время программы он хлопал после каждого их удачного элемента, вставал после чистых прокатов, поддерживал так громко, как только мог.
Изабо выглядела напряжённой, но держалась.
Алиса — как всегда, будто Олимпиада вообще не способна её напугать.
А потом вышла Эмбер.
Илья сразу понял:
что-то плохо.
Очень плохо.
Он знал её слишком давно, чтобы не заметить.
Слишком резкие движения рук.
Слишком натянутая улыбка перед стартовой позой.
Взгляд, который не фокусировался нормально.
Она была на грани ещё до музыки.
Когда Эмбер приземлила тройной аксель, Илья даже резко выдохнул от облегчения. На секунду ему показалось:
всё, собралась.
Но дальше программа начала рассыпаться.
Ошибка.
Потом ещё.
Этот чёртов двойной луп.
Он сидел на трибуне, чувствуя, как внутри всё медленно проваливается вниз. Потому что он видел этот взгляд. Тот самый взгляд человека, который понимает прямо во время проката:
Олимпиада уходит из рук.
Когда музыка закончилась и Эмбер расплакалась прямо на льду, Илья резко встал со своего места почти инстинктивно.
Начал хлопать первым.
Сильно.
Упрямо.
Он знал: сейчас ей кажется, будто мир закончился. А потом, когда оценки окончательно добили всё — тринадцатое место — он уже не мог просто остаться сидеть.
Он слишком хорошо помнил собственный вечер после произвольной.
Эту пустоту.
Этот шок.
Это ощущение, будто внутри всё выгорело.
Поэтому после проката он пошёл искать её сам.
Коридоры за ареной были шумными — тренеры, камеры, волонтёры, журналисты. Кто-то обсуждал сенсации Олимпиады, кто-то уже готовился к следующим разминкам.
Илья шёл быстро, почти не замечая никого вокруг. Он нашёл нужную раздевалку не сразу.
Постоял пару секунд перед дверью.
Потом тихо постучал.
Ответа не было.
Он осторожно открыл дверь.
Эмбер сидела возле стены на полу, всё ещё в тренировочной куртке поверх платья. Макияж потёк от слёз, волосы растрепались, руки дрожали.
Она подняла голову на звук и её лицо сразу изменилось.
Не облегчение.
Не радость.
Хуже.
— Привет, — тихо сказал Илья.
Несколько секунд Эмбер просто смотрела на него. Затем резко отвернулась, быстро вытирая лицо ладонью.
— Малинин, ты сейчас последний человек, которого я хочу видеть. — голос был хриплым после слёз. — Реально.
Илья замер.
— Эмбер...
— Пожалуйста, не сейчас.
Он осторожно сделал шаг ближе.
— Ты молодец. Правда. Я понимаю, как тебе сейчас—
— Нет.
Она резко подняла голову. В её глазах было столько боли и злости одновременно, что Илья невольно остановился.
— Нет, Илья. Ты ничего не понимаешь.
Он нахмурился.
— Эмбер—
— Это всё ты.
Слова прозвучали резко.
Почти как пощёчина.
Илья замер.
— Что?
Эмбер нервно рассмеялась сквозь слёзы.
— Ты серьёзно не понимаешь?
Она резко встала на ноги.
— Из-за тебя она уехала.
— Из-за тебя всё пошло не так.
— Всё было нормально, пока ты не разрушил это.
— Я надеялась, что она вернётся, но ты добил это всё своим долбанным клубом.
Илья почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось.
— Эмбер, пожалуйста—
— Нет! — голос сорвался почти на крик. — Ты хоть понимаешь, как мне было тяжело?!
Она снова начала плакать, но теперь уже от злости.
— Я не спала ночами!
— Я ездила с ней по городу!
— Я пропускала тренировки ради вас двоих!
— Я жертвовала своей менталкой ради вас!
Каждое слово било всё сильнее.
— А теперь что?!
— Она уехала!
— Ты уничтожил себя!
— И я тоже осталась без Олимпиады!
Илья медленно покачал головой.
— Я не хотел этого.
Эмбер горько усмехнулась сквозь слёзы.
— Да ты никогда ничего не хочешь, Илья.
Тишина после этих слов ударила сильнее крика. Илья несколько секунд просто смотрел на неё.
Будто слова Эмбер всё ещё продолжали звучать где-то внутри, медленно оседая глубже и глубже.
Он действительно не знал, что сказать.
Не потому что был не согласен.
Хуже.
Потому что какая-то часть него понимала:
она права.
Не во всём.
Но в главном.
Он правда всё разрушил.
Не специально.
Не со зла.
Но разрушил.
И именно это сейчас убивало сильнее всего.
Эмбер тяжело дышала после собственной вспышки, всё ещё дрожа от слёз и накопившегося напряжения. А потом вдруг резко закрыла лицо ладонями, будто только сейчас осознала, что именно наговорила.
— Боже...
Голос сорвался.
— Илья, прости.
Она быстро покачала головой.
— Я не должна была...
— Я не хотела тебе это говорить...
Слёзы снова потекли сильнее.
— Я просто... я не могу сейчас нормально думать...
Илья медленно опустил взгляд.
В груди неприятно тянуло.
Но злости почему-то не было вообще — только усталость. Очень глубокая.
Он коротко кивнул.
— Я понимаю.
Эмбер резко вскинула голову.
— Нет.
Она снова покачала головой, теперь уже почти отчаянно.
— Нет, пожалуйста... только не начинай опять вот это.
— Что?
— Вот это своё «я понимаю» и молчание, будто тебе вообще всё равно!
Последние слова прозвучали почти срываясь.
Она резко ударила ладонью по полу рядом с собой и снова расплакалась ещё сильнее.
— Чёрт...
— Чёрт, я не могу...
Илья тяжело выдохнул.
Несколько секунд он просто стоял посреди раздевалки, глядя на неё.
На её потёкший макияж.
На дрожащие плечи.
На олимпийское платье, в котором она ещё час назад выходила бороться за свою мечту.
Он слишком ясно видел:
она сейчас чувствует почти то же самое, что и он тогда после произвольной.
Только у неё даже не было времени нормально сломаться — всё это время она пыталась держать ещё и Аню.
Илья медленно подошёл ближе и опустился рядом с ней на пол. Эмбер даже не подняла голову. Тогда он просто осторожно притянул её к себе и обнял.
Сильно.
По-настоящему.
Она сразу уткнулась лбом ему в плечо, продолжая тяжело плакать.
— Всё хорошо, — тихо сказал он, гладя её по волосам. — Я тобой горжусь.
— Ты молодец.
— Слышишь?
Эмбер только зажмурилась сильнее.
Белая олимпийская куртка Ильи почти сразу намокла от её слёз, но ему было абсолютно всё равно. Сейчас это не имело никакого значения.Впервые за долгое время рядом был кто-то, кто понимал эту боль так же глубоко.
— Без неё всё не то... — выдохнула Эмбер сквозь слёзы. — Всё вообще не то...
Эти слова ударили неожиданно сильно.
Илья медленно закрыл глаза на секунду.
Потому что он чувствовал абсолютно то же самое.
Каждый день.
Каждую минуту.
Он только крепче обнял её и очень тихо ответил:
— Я знаю.