Ради себя
POV: Аня
День произвольной программы тянулся мучительно долго.
Аня с самого утра не могла нормально ни сидеть, ни читать, ни даже сосредоточиться на разговорах бабушки. Внутри было слишком много напряжения — того самого олимпийского, тяжёлого, знакомого чувства, когда кажется, будто вместе со спортсменами на лёд выходишь и ты сам.
Дом был тёплым, спокойным, почти сонным, а где-то в другом конце Европы сейчас решались олимпийские судьбы людей, которых она любила.
Она весь день постоянно проверяла телефон.
Общий чат девочек взрывался сообщениями ещё с утра.
Кто-то нервничал.
Кто-то пытался шутить.
Алиса отправляла дурацкие мемы, будто это был обычный старт, а не Олимпиада.
И почему-то именно это помогало Ане дышать чуть легче.
Когда вечером началась трансляция, она снова укуталась в плед и устроилась перед телевизором, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее уже от одного вида олимпийской арены.
Ей до сих пор было странно осознавать, что совсем недавно она сама сидела там.
Ходила по этим коридорам.
Слышала этот шум.
Видела этот лёд вживую.
А теперь смотрела всё через экран из маленького заснеженного дома.
Произвольная программа пролетела для неё как в тумане.
Она почти не замечала времени. Только постоянно сжимала телефон в руках, следила за промежуточными результатами, нервничала, писала девочкам, кричала на телевизор после удачных прыжков и закрывала глаза руками после ошибок.
Кто-то неожиданно поднимался выше.
Кто-то разваливался под давлением.
Олимпиада снова ломала людей прямо на глазах.
Но самым невероятным было наблюдать за своими.
Алиса каталась так, будто вообще не чувствовала страха.
Лёгкая.
Быстрая.
Живая.
Когда после её оценок стало понятно, что она реально может выиграть Олимпиаду, Аня просто закричала на весь дом:
— БОЖЕ МОЙ!
Бабушка даже рассмеялась с кухни.
Изабо тоже держалась очень достойно весь турнир, и Аня искренне гордилась ей. Да, без медали. Да, местами тяжело. Но всё равно — сильно. Очень сильно.
Эмбер в итоге выдала невероятную произвольную программу — третью по силе на всём турнире.
Но короткая программа всё-таки уничтожила слишком много.
Пятое место.
Всего пятое.
Аня знала, как больно Эмбер сейчас. Она была так близко к подиуму, так близко... Только если бы не этот чёртов двойной луп...
Но Аня всё равно безумно ей гордилась. После такого провала в короткой многие бы просто сломались окончательно. А Эмбер вышла и боролась до конца.
А потом появились итоговые результаты и мир будто взорвался.
Алиса — олимпийская чемпионка.
Каори — серебро. Ами — бронза.
Телефон Ани буквально разрывался от сообщений.
«Я НЕ ВЕРЮ»
«АЛИСА ЧЕМПИОНКА»
«МЫ СДЕЛАЛИ ЭТО»
«ЭМБЕР РЕВЁТ»
«Я ТОЖЕ РЕВУ»
Позже девочки уже все вместе кричали в звонке так громко, что Ане пришлось отодвигать телефон от уха.
Алиса плакала.
Изабо смеялась.
Эмбер одновременно материлась и поздравляла всех подряд.
И впервые за очень долгое время Аня тоже смеялась вместе с ними.
По-настоящему.
Легко.
Живо.
Будто на несколько минут боль наконец отпустила её.
_____
После Олимпиады мир почему-то не остановился.
Наверное, именно это удивило Аню сильнее всего.
Ей казалось, что после таких вещей всё должно замереть хотя бы ненадолго. Люди должны говорить тише. Города — становиться пустыми. Время — останавливаться.
Но ничего не изменилось.
Утром всё так же звенел будильник.
Бабушка всё так же ставила чайник на кухне.
За окнами школьники шли по заснеженным улицам, кутаясь в шарфы.
В маленьком магазинчике возле дома всё так же пахло свежим хлебом и мокрыми куртками.
А Олимпиада просто закончилась. Как будто эти две недели не разрушили половину людей, которых она любила.
Первые дни после женской произвольной прошли почти одинаково.
Слишком тихо.
Олимпийский шум постепенно исчезал из жизни. Новостей становилось меньше. Заголовки уже переключались на другие темы. В интернете ещё обсуждали победителей, падения, сенсации, но даже это медленно уходило куда-то дальше.
Мир очень быстро привыкает к чужим трагедиям.Аня поняла это слишком рано.
Она продолжала ходить в школу.
Каждое утро надевала форму почти автоматически, собирала волосы, брала рюкзак и выходила на холодную улицу, где снег под ногами скрипел так громко, что иногда хотелось просто развернуться и уйти обратно домой.
Деревня казалась одновременно знакомой и совершенно чужой. Будто она уехала отсюда не на несколько месяцев, а на несколько лет. Но с каждым днём она всё становилась роднее и роднее, словно Аня наконец начала возвращаться в реальность.
Люди постепенно переставали спрашивать про Олимпиаду напрямую. Всё стало тише.
Иногда кто-то всё ещё шептался за спиной.
Иногда девочки на переменах смотрели слишком долго.
Иногда она ловила на себе взгляды учителей, которые явно тоже что-то читали в интернете.
Но в целом жизнь медленно возвращалась к обычным разговорам.
К пробникам.
К экзаменам.
К выпускному.
И это казалось Ане почти абсурдным.
Она сидела на уроках и слушала, как кто-то жалуется на подготовку по математике, кто-то спорит из-за платья на выпускной. А внутри у неё всё ещё будто стоял олимпийский февраль.
Свет прожекторов.
Лёд.
Музыка.
Чужие слёзы после прокатов.
Иногда ей казалось, что она просто физически не может объяснить окружающим, насколько сильно изменилась за эти несколько недель.
Будто между ней и остальными внезапно появилось огромное расстояние. Даже каток теперь вспоминался как что-то почти нереальное.
Иногда вечером она открывала шкаф и случайно видела свои коньки и сердце сразу неприятно сжималось. Поэтому через какое-то время она просто убрала их подальше.
Как будто если не видеть —
будет легче.
Но легче не становилось.
Самым странным было то, как постепенно внутри начала появляться пустота.
Не та острая боль первых дней.
Другая.
Тихая.
Уставшая.
Словно организм больше не мог постоянно страдать с такой силой и просто начал выключать эмоции, чтобы выжить.
Она почти перестала заходить в спортивные новости.
Почти не открывала соцсети.
Старалась не смотреть видео с соревнований.
Имя Ильи всё ещё иногда всплывало где-то в рекомендациях или комментариях, и каждый раз внутри что-то резко дёргалось.
Но теперь она уже не плакала сразу.
Просто быстро пролистывала дальше.
Как будто пыталась убедить себя:
этой части жизни больше не существует.
Иногда по вечерам они переписывались с девочками.
Изабо жаловалась на джетлаг.
Алиса записывала голосовые, весело рассказывая о том как её встретили дома.
Эмбер то исчезала на несколько дней, то внезапно возвращалась в чат с сообщением среди ночи.
Все они постепенно пытались жить дальше.
Хотя Аня всё чаще замечала:
после Олимпиады никто из них уже не был прежним.
_____
Вечером 27 февраля дома было удивительно тихо.
Не той уютной зимней тишиной, которая раньше нравилась Ане, а какой-то другой — тяжёлой, вязкой. Такой, где даже звук ложки о кружку кажется слишком громким.
На кухне горела только маленькая лампа над столом. За окном медленно темнело, снег всё ещё лежал плотными сугробами вдоль дороги, а старые батареи тихо потрескивали от жара.
Бабушка сидела напротив неё с кружкой чая и внимательно смотрела, как Аня переписывает что-то в тетрадь.
Последние недели она почти каждый вечер проводила так.
Учебники.
Конспекты.
Тесты.
Будто пыталась заполнить чем угодно пустоту внутри себя.
— Что учишь? — наконец тихо спросила бабушка.
Аня не сразу подняла голову.
— Биологию.
— Опять?
— Угу.
Бабушка несколько секунд молчала.
— Готовишься к экзаменам?
— Да.
— На какие специальности хоть будешь подаваться?
Аня перевернула страницу в тетради.
Слишком спокойно.
Слишком механически.
— На медицину.
Тишина на кухне стала ещё плотнее.
Даже чайник будто перестал шуметь.
Бабушка медленно поставила кружку на стол.
— На медицину? — переспросила она тихо. — Ань... ты же всегда говорила, что не хочешь.
Аня пожала плечами.
— Уже хочу, наверное.
Именно это «наверное» заставило бабушку посмотреть на неё по-настоящему внимательно.
Очень долго.
Настолько долго, что Ане стало некомфортно.
Она опустила взгляд обратно в тетрадь, делая вид, что читает строчки.
Но бабушка вдруг тихо сказала:
— Ты ведь даже не слышишь себя сейчас.
Аня замерла.
— В смысле?
— В прямом.
Бабушка тяжело выдохнула и чуть подвинулась ближе к столу.
— Ты говоришь так, будто тебе всё равно, кем становиться. Будто просто выбрала первое, что показалось «правильным».
— Это нормальная профессия.
— Я не про профессию сейчас.
Аня нервно закрыла тетрадь.
— Бабушка, пожалуйста, не начинай.
— А кто начнёт, если не я?
В голосе женщины не было злости.
Только усталость.
И какая-то очень тихая боль.
— Я смотрю на тебя последние недели и не узнаю собственную внучку.
Аня резко отвела взгляд.
Внутри неприятно кольнуло.
— Всё нормально.
— Нет, не нормально.
Тишина.
Бабушка смотрела на неё так внимательно, что Ане хотелось просто уйти из кухни.
— Ты почти не улыбаешься.
Почти не разговариваешь.
Ты как будто перестала быть живой, Ань.
Каждое слово ложилось тяжело.
Слишком точно.
— Ты просыпаешься, идёшь в школу, возвращаешься домой, садишься за эти книжки и просто существуешь. Не живёшь.
Аня резко встала из-за стола.
— Я просто устала.
— Нет.
Бабушка тоже поднялась медленнее.
— Ты потеряла себя ещё раньше, чем потеряла его.
И вот тогда внутри действительно что-то дрогнуло.
Сильно.
Аня медленно подняла глаза.
— Что?
— Ты слышала меня.
Бабушка подошла ближе.
— Ты так сильно растворилась в нём, в Олимпиаде, во всём этом мире, что совсем забыла спросить себя:
а чего хочешь ты сама?
У Ани сжалось горло.
— Я любила его.
— Я знаю.
Очень мягко.
Очень спокойно.
— И я не говорю, что это было плохо. Но любовь не должна становиться всей твоей жизнью.
Аня отвернулась к окну.
За стеклом всё ещё кружил снег.
— Ты когда последний раз выходила на лёд?
Вопрос ударил неожиданно сильно.
Аня замерла. Потому что ответ пришёл сразу.
Очень давно.
Слишком давно.
После возвращения домой она ни разу не была на катке.
Ни разу.
Даже не думала об этом нормально.
Словно вместе с Ильёй потеряла право вообще выходить на лёд. И именно это вдруг испугало её больше всего.
Бабушка внимательно смотрела на неё.
— Видишь?
Аня медленно опустилась обратно на стул.
В груди стало тяжело.
— Я просто... не могу сейчас.
— Почему?
— Потому что всё напоминает о нём.
Голос предательски дрогнул.
— Каток. Музыка. Прыжки. Всё.
Она закрыла глаза ладонью.
— Я не знаю, как вернуться туда и не думать о нём каждую секунду.
Бабушка долго молчала.
Потом очень тихо сказала:
— А может, фигурное катание никогда не должно было быть только про него?
Аня медленно подняла голову.
— Ты ведь любила лёд ещё до Ильи, Ань.
И от этих слов внутри вдруг стало больно совершенно по-другому.
Потому что бабушка была права.
Был каток до Олимпиады.
До сборной.
До Ильи Малинина.
Была маленькая Аня, которая выходила на лёд просто потому, что чувствовала себя там счастливой.
И когда она успела потерять её —
она даже не заметила.
_____
Ночью деревня всегда становилась другой.
Будто после заката из неё исчезало всё лишнее.
Дневной шум.
Чужие разговоры.
Вопросы.
Взгляды.
Оставались только снег, ветер и тишина.
После разговора с бабушкой Аня долго сидела у себя в комнате неподвижно. Настольная лампа отбрасывала тёплый жёлтый свет на раскрытые учебники, в кружке давно остыл чай, а страницы конспектов были исписаны аккуратными пометками и цветными маркерами.
Биология.
Химия.
Анатомия.
Слова расплывались перед глазами.
Она смотрела на формулы, на схемы человеческого тела, на ровные строчки собственного почерка — и вдруг чувствовала только странную пустоту.
Всё выглядело правильно.
Слишком правильно.
Настолько правильно, что внутри становилось страшно.
Будто она сидела в чьей-то чужой жизни.
Не своей.
Просто в той версии будущего, которую выбрала, потому что после Олимпиады и Ильи внутри осталась огромная чёрная дыра, и её нужно было хоть чем-то заполнить.
За окном медленно падал снег.
Комната уже успела остыть — старый дом всегда быстро выпускал тепло ночью. Где-то тихо ходила бабушка, скрипели деревянные половицы, на кухне шумела вода.
Обычная жизнь продолжалась.
А внутри Ани всё медленно трескалось.
Она сидела неподвижно так долго, что начали затекать плечи. Потом вдруг резко закрыла тетрадь. Звук хлопка прозвучал неожиданно громко в ночной тишине.
Аня подняла взгляд.
В углу комнаты, возле шкафа, всё ещё стояла её спортивная сумка.
Старая.
Тёмная.
Чуть потёртая по краям.
Коньки лежали внутри.
Её сердце дрогнуло.
Так резко.
Так знакомо.
Будто внутри кто-то осторожно коснулся старой раны.
Через полчаса она уже шла через деревню.
На улице было почти пусто. Только снег медленно кружился в свете редких фонарей, а под ботинками тихо скрипел лёд. Холодный воздух обжигал щёки и лёгкие, но Аня почти не замечала этого.
Она крепче прижала сумку к плечу.
И только когда вышла к озеру, поняла, куда именно шла всё это время.
Огромная поверхность льда уходила куда-то в темноту, укрытая тонким слоем свежего снега. Вдалеке виднелись редкие огни деревни, а над головой было только чёрное зимнее небо и бесконечная тишина.
Аня замерла у берега.
Господи.
Сколько раз она приходила сюда раньше?
Ещё маленькой.
После плохого дня.
Перед школой.
Тихо, чтобы бабушка не узнала.
Когда хотелось побыть одной.
Когда жизнь была проще.
Она медленно села на старую деревянную лавку возле озера и достала коньки.
Пальцы дрогнули на шнурках.
Внутри всё сжалось так сильно, что стало трудно дышать.
Она вдруг поняла:
боится.
Боится выйти на лёд.
Боится снова почувствовать любовь к тому, что так долго пыталась из себя вырвать.
И ещё сильнее —
боится не почувствовать ничего.
Но когда лезвия коснулись льда, внутри что-то надломилось сразу.
Слишком резко.
Слишком глубоко.
Аня осторожно оттолкнулась.
Первое движение получилось неуверенным.
Потом ещё одно.
Лёд тихо зашуршал под коньками.
Холодный ветер ударил в лицо, выбивая волосы из хвоста. Ночной воздух пах снегом, льдом и чем-то до боли родным.
И вдруг...
Дышать стало легче.
Не идеально.
Не полностью.
Но легче.
Она медленно скользила вперёд, позволяя телу двигаться самому.
И тело помнило.
Оно всё ещё помнило.
Каждую дугу.
Каждый перенос веса.
Чувство скорости под ногами.
Лёд принимал её обратно так мягко, будто она никуда и не уходила.
Именно это и разбило её окончательно.
Потому что всё это время она пыталась убедить себя, что фигурное катание теперь навсегда связано только с Ильёй.
С Олимпиадой.
С болью.
С тем, что разрушило её.
Но лёд...
Лёд всё ещё принадлежал ей тоже.
Она разогналась сильнее.
Коньки легко разрезали поверхность озера, снег вихрями поднимался за лезвиями, дыхание превращалось в белый пар.
И на секунду Аня вдруг снова почувствовала себя собой.
Не бывшей девушкой Ильи Малинина.
Не девочкой из олимпийской драмы.
Не человеком, который потерял любовь.
Просто собой.
Она осторожно зашла на маленький прыжок.
Совсем простой.
Почти детский.
Но в тот момент, когда тело оторвалось ото льда, внутри вспыхнуло что-то давно забытое.
Свобода.
Настоящая.
Чистая.
Она приземлилась чуть неровно и нервно рассмеялась сама себе.
Тихо.
Почти неверяще.
И от этого смеха неожиданно защипало глаза.
Потому что она вдруг поняла:
ей этого не хватало сильнее, чем она позволяла себе признать.
Аня каталась долго. Очень долго.
Пока не начали болеть ноги.
Пока дыхание не стало тяжёлым.
Пока пальцы окончательно не замёрзли от ночного холода.
Иногда она останавливалась посреди озера и просто смотрела вокруг.
На снег.
На темноту.
На бесконечный лёд под ногами.
И в какой-то момент мысль пришла неожиданно ясно.
Она действительно потеряла себя.
Не только в любви.
В нём.
В Олимпиаде.
В чужой жизни.
Она так долго жила Ильёй — его стартами, его страхами, его победами, — что постепенно перестала замечать собственные желания.
Когда она вообще последний раз спрашивала себя, чего хочет именно Аня?
Не девушка Ильи Малинина.
Не «та самая фигуристка».
Не часть чьей-то великой истории.
Просто Аня.
Ответа пока не было.
Но впервые за долгое время ей захотелось этот ответ найти.
_____
Домой она возвращалась уже глубокой ночью.
Деревня спала.
В окнах почти нигде не горел свет, только снег тихо мерцал под фонарями, а где-то вдалеке лаяла собака. Мороз стал сильнее — воздух обжигал лёгкие при каждом вдохе, щёки горели от холода, ресницы слегка слиплись от растаявшего снега.
Но внутри было странно тихо.
Не пусто.
Не больно.
Именно тихо.
Будто после бесконечных недель шума, слёз, Олимпиады, разговоров и мыслей в голове наконец впервые стало чуть больше места для неё самой.
Волосы пахли льдом.
Тем самым морозным запахом зимнего озера, который невозможно спутать ни с чем другим. Коньки тяжело ударялись о её ногу внутри сумки при каждом шаге, и этот звук почему-то казался почти успокаивающим.
Когда Аня открыла дверь дома, её сразу встретило тепло.
Старое.
Домашнее.
Где-то тихо тикали часы, на кухне горел маленький ночник, а бабушка, видимо, уже уснула.
Аня осторожно сняла ботинки и на секунду просто замерла в коридоре.
Ей вдруг не хотелось включать свет.
Не хотелось нарушать эту хрупкую ночную тишину.
Она медленно поднялась к себе в комнату.
Там всё оставалось прежним.
Учебники лежали раскрытыми на столе.
Конспекты были разбросаны рядом с кружкой давно остывшего чая.
Лампа всё ещё горела мягким жёлтым светом.
Только теперь Аня смотрела на всё это иначе.
Будто вернулась сюда уже другим человеком.
Её взгляд медленно скользнул по комнате — и остановился на полке возле зеркала.
Конверт.
Тот самый.
Белая плотная бумага слегка загнулась по краям, потому что его слишком долго никто не трогал.
Приглашение в летний тренировочный лагерь в Америку.
Она получила его ещё несколько месяцев назад.
Тогда, в разгар олимпийского сезона, среди постоянных перелётов, тренировок, чужих интервью и бесконечной жизни вокруг Ильи, этот конверт показался чем-то далёким. Почти несуществующим.
Она даже толком не открыла его тогда.
Просто положила на полку.
Потому что Олимпиада казалась важнее всего остального.
Потому что рядом был Илья.
Потому что его мечта тогда автоматически стала и её мечтой тоже.
Аня медленно подошла ближе.
Сердце вдруг начало биться быстрее.
Она осторожно взяла конверт в руки, будто боялась, что от одного прикосновения всё снова исчезнет. Пальцы слегка дрожали.
Комната казалась слишком маленькой для того, насколько громко сейчас стучало её сердце.
Она достала бумаги и перечитала строки ещё раз.
Летние сборы.
Интенсивные тренировки.
Восстановление спортивной формы.
Подготовка спортсменов международного уровня.
Шанс вернуться.
Не рядом с кем-то.
Не в чьей-то тени.
Самой.
Аня долго смотрела на эти слова.
Невероятно долго.
И вдруг поняла, что впервые за месяцы читает что-то, связанное с фигурным катанием, — и внутри появляется не боль.
А желание.
Тихое.
Осторожное.
Почти испуганное.
Но настоящее.
Она медленно села за стол.
Комната вокруг вдруг стала очень тихой.
Слышно было только, как за окном ветер бросает снег в стекло.
Ручка дрожала в пальцах.
Совсем чуть-чуть.
Аня смотрела на место для подписи так, будто от этих нескольких букв зависело что-то огромное.
Хотя, наверное, так и было.
Потому что это был выбор.
Первый выбор за долгое время, который она делала не ради Ильи.
Не ради Олимпиады.
Не ради чужих ожиданий.
Ради себя.
Она медленно вдохнула и с дрожащей рукой
поставила подпись.
Своё имя.
Чернила чуть расплылись на бумаге, потому что рука дрогнула в последний момент.
И именно тогда внутри что-то изменилось.
Совсем незаметно.
Очень тихо.
Но впервые за долгое время это ощущалось не как конец.
А как начало.
_____
Ну что ж, дорогие читатели, с болью на сердце готова вам сообщить, что следующая глава будет последней.
Благодарю, что были со мной и надеюсь, что концовка вас очень порадует ❤️