Хуже уже не будет
POV: Илья
Вечер тринадцатого февраля Илья помнил обрывками. Как плохой сон, который вроде закончился, но всё ещё продолжал жить где-то под кожей.
Слишком яркий свет.
Слишком много людей.
Слишком много голосов.
Кто-то жал ему руку.
Крепко.
Долго.
— Ты всё равно легенда, брат.
Кто-то обнимал за плечи.
— Такое случается со всеми.
— Это не конец света.
— Ты ещё столько всего выиграешь.
— Одна ошибка не определяет всю карьеру.
Илья улыбался.
Автоматически.
Кивал.
Говорил «спасибо».
Иногда даже заставлял себя что-то отвечать.
Но слова проходили мимо него, почти не задерживаясь в голове.
Потому что даже он сам понимал:
это не была «одна ошибка».
Ошибка — это сорвать прыжок на Гран-при.
Ошибка — проиграть чемпионат мира.
Ошибка — не попасть в тайминг музыки.
Но Олимпиада...
Олимпиада не про ошибки.
Олимпиада — это момент, к которому тебя ведут всю жизнь.
Все ранние подъёмы.
Все травмы.
Все годы, где существовал только лёд.
Каждая тренировка в детстве.
Каждый сорванный праздник.
Каждое «потом отдохнёшь».
Всё ради одного вечера.
И он проиграл.
Просто проиграл.
Эта мысль сидела внутри тяжёлым, почти физическим грузом.
Потому что второго такого шанса может не быть никогда.
Люди любят говорить:
«ему всего двадцать один».
«он ещё вернётся».
«у него впереди целая карьера».
Но спорт слишком жесток для гарантий.
Следующей Олимпиады может не случиться.
Тело может не выдержать.
Жизнь может пойти иначе.
Илья слишком хорошо это понимал.
Поэтому внутри было ощущение не просто поражения, а чего-то окончательно упущенного. Будто дверь захлопнулась прямо перед ним.
Он шёл по олимпийским коридорам среди людей, камер и света — и чувствовал себя абсолютно пустым. Телефон постоянно вибрировал в кармане.
Сообщения.
Уведомления.
Журналисты.
Федерация.
Команда.
Он не открывал почти ничего.
Только один чат.
Аня.
Палец снова и снова машинально заходил в их переписку, будто мозг всё ещё надеялся увидеть хоть что-нибудь. Что она напишет ему, спросит как он, скажет, что смотрела его выступление.
Но сообщений не было.
Ничего.
Тишина.
И это ранило сильнее любых заголовков.
Мама нашла его уже ближе к вечеру.
Илья даже не сразу понял, как оказался в одной из пустых зон за ареной. Здесь было тише — только редкие шаги, далёкий шум Олимпиады и холодный свет ламп под потолком.
— Илюш...
Мама сразу обняла его.
Крепко.
Слишком крепко.
Она гладила его по волосам, что-то говорила тихим дрожащим голосом, целовала в висок, как в детстве.
— Ты мой мальчик...
— Всё хорошо...
— Ты отдохнёшь...
— Ты всё равно лучший...
Илья стоял неподвижно. Будто тело осталось здесь, а всё остальное — нет. Он слышал её голос как белый шум.
Тёплый.
Родной.
Очень далёкий.
Потому что мыслями он был вообще не в Милане. Не на Олимпиаде.
А в той больничной палате за тысячи километров отсюда. Рядом с Аней.
Он снова видел её лицо в тот вечер.
То, как она смотрела на него в последний раз.
То, как дрожал её голос.
В груди снова болезненно сжалось.
Папа подошёл позже — он был как всегда спокойнее, сдержаннее. Он ничего не говорил про прокат. Ни слова про аксель. Ни слова про оценки. Он только внимательно смотрел на сына — слишком внимательно.
Он всё видит.
Видит, что дело уже давно не в фигурном катании. Что оно уже давно не было причиной его страданий.
Папа лишь коротко сжал его плечо в знак поддержки и Илья был ему за это благодарен. Он бы не смог выслушать очередные слова поддержки.
— Поехали в отель.
Илья молча кивнул, следуя за ним.
Дорогу назад он почти не помнил.
За окном машины мелькал вечерний Милан — огни, люди, витрины, мокрые улицы после дождя. Город жил своей жизнью. Где-то смеялись люди, кто-то фотографировался возле олимпийских баннеров, кто-то праздновал победу.
А внутри него всё медленно проваливалось в какую-то глухую темноту.
Он пытался не думать. Правда пытался.
Не думать о прокате.
Не думать о восьмом месте.
Не думать о том, что Аня, возможно, всё это видела.
Но хуже всего было другое.
Он не мог перестать думать о том, что потерял её тоже. И именно это уничтожало его по-настоящему.
Эту ночь он не знал, как пережить.
Правда не знал.
Когда дверь гостиничного номера закрылась за ними, когда стихли чужие голоса, камеры, олимпийский шум и бесконечные «ты ещё вернёшься сильнее», внутри вдруг стало слишком тихо.
Тишина оказалась хуже всего.
Потому что именно в ней мысли наконец начали звучать в полную силу.
Номер был полутёмным. Только слабый свет зимнего Милана пробивался сквозь щель между шторами, оставляя бледные полосы на ковре и краю кровати. За окном медленно падал дождь — редкий, мокрый, почти незаметный в свете фонарей.
Олимпиада продолжалась даже ночью.
Где-то далеко ещё ездили машины.
Кто-то смеялся под окнами.
В соседних номерах, наверное, обсуждали результаты.
А Илья лежал на кровати и смотрел в потолок так долго, что глаза начали болеть.
Он не помнил, когда в последний раз чувствовал себя настолько сломанным.
Не злым.
Не разочарованным.
Именно сломанным.
Будто внутри больше ничего не держалось целым.
Мама не ушла.
Она сначала тихо ходила по номеру, что-то разбирала, поставила воду на тумбочку возле него, потом выключила верхний свет и просто легла рядом поверх одеяла, будто понимала:
сейчас его нельзя оставлять одного.
Илья ничего не сказал.
Только отвернулся к стене.
Он пытался уснуть.
Действительно пытался.
Закрывал глаза.
Медленно дышал.
Считал вдохи.
Но стоило векам сомкнуться, как всё возвращалось снова.
Лёд.
Проклятый олимпийский лёд.
Он снова видел этот аксель.
Снова чувствовал момент, когда тело не пошло вверх.
Снова слышал этот коллективный вдох трибун.
И пустоту сразу после.
Господи.
Он резко перевернулся на спину, проводя ладонями по лицу.
Нет.
Нет.
Нет.
Нет.
Мысли становились всё тяжелее.
«Ты проиграл Олимпиаду.»
«Ты подвёл всех.»
«Ты больше никогда не получишь такого шанса.»
«Она ушла.»
Последнее било сильнее всего.
Потому что как бы он ни пытался убедить себя, что сейчас нужно думать только о спорте, мозг всё равно возвращался к Ане.
К её голосу.
К её глазам.
К тому, как она смотрела на него раньше.
И к тому, как смотрела в последний раз.
В груди стало настолько тяжело, что на секунду ему показалось — он правда не может вдохнуть нормально.
Он сел на кровати, опираясь локтями на колени. Комната слегка плыла перед глазами от усталости.
Он не плакал после проката.
Не плакал когда ожидал свои оценки.
Не плакал, когда увидел своё место .
Но сейчас, посреди тёмного гостиничного номера, без света камер и чужих взглядов, внутри будто наконец что-то окончательно треснуло.
Он сам не заметил, как начал дрожать.
Сначала слегка. Потом сильнее. Так, будто организм больше не выдерживал напряжения последних дней.
Мама сразу это почувствовала.
— Илюш...
Её голос был сонным, тихим, очень мягким.
Она сразу подвинулась ближе и осторожно потянула его к себе, будто он снова был маленьким мальчиком после плохого сна.
Илья сначала попытался отвернуться.
Инстинктивно.
По привычке.
Он слишком давно привык справляться сам.
Но мама только крепче обняла его, прижимая к себе ладонями, и начала гладить по волосам медленно, успокаивающе.
— Мой хороший...
— Мой любимый мальчик...
— Всё будет хорошо...
— Всё пройдёт...
От её голоса внутри стало ещё больнее. Потому что рядом с мамой невозможно было продолжать делать вид, что ты держишься.
Она слишком хорошо знала его настоящего.
Не олимпийского чемпиона.
Не «гения фигурного катания».
Не человека, которого боится весь мир.
Просто своего сына.
И именно поэтому он сломался окончательно.
Слёзы пришли резко.
Не красиво.
Не тихо.
Будто всё напряжение, которое он держал внутри после проката, наконец прорвало.
Он уткнулся лицом ей в плечо, тяжело дыша, и впервые за весь день позволил себе просто развалиться на части.
— Мам... — голос сорвался сразу. — Я проиграл...
Она продолжала гладить его по волосам.
— Илюш...
— Я проиграл всё... всё, что только мог...
Каждое слово давалось тяжело.
Горло жгло.
Грудную клетку будто разрывало изнутри.
— Олимпиаду...
— Её...
— Всё...
Последнее слово он почти прошептал.
Мама крепче прижала его к себе и поцеловала в висок, как делала ещё в детстве после тяжёлых тренировок и детских срывов.
— Пусть это будет самый худший день в твоей жизни, слышишь? — тихо сказала она. — Пусть дальше будет только лучше.
Илья зажмурился сильнее.
Потому что сейчас это казалось невозможным.
Будто никакого «лучше» впереди уже не существует.
— Я не знаю, как дальше жить, мам... — выдохнул он дрожащим голосом. — Я правда не знаю... что мне теперь делать...
Эти слова прозвучали страшно.
По-настоящему страшно.
Потому что Илья Малинин всегда знал, что делать дальше.
Следующая тренировка.
Следующий старт.
Следующая цель.
Он жил этим всю жизнь.
А теперь впереди впервые была пустота.
Мама сразу взяла его лицо в ладони, заставляя посмотреть на неё. В её глазах тоже стояли слёзы.
— Ты всё сможешь, слышишь меня?
— Ты мой сильный мальчик.
— Ты переживёшь это.
— И это тоже пройдёт.
Она снова прижала его к себе, продолжая гладить по волосам, по спине, будто пыталась собрать обратно по кусочкам.
Илья ещё долго не мог успокоиться.
Иногда дыхание снова срывалось.
Иногда он просто лежал неподвижно, глядя в темноту.
За окном продолжал идти дождь.
Тихо.
Медленно.
Олимпийский Милан спал. А в маленьком гостиничном номере впервые за очень много лет великий фигурист Илья Малинин чувствовал себя не чемпионом, а просто маленьким мальчиком, которому было слишком больно.
И где-то под утро, измученный слезами, усталостью и этой бесконечной внутренней пустотой, он всё-таки уснул у мамы под боком, пока её ладонь всё ещё лежала у него в волосах.
_____
Следующие дни прошли как туман.
Позже Илья пытался вспомнить их хоть как-то — по отдельным моментам, разговорам, ощущениям — но в памяти оставались только размытые обрывки.
Белые гостиничные стены.
Шум лифта.
Чужие голоса в коридорах олимпийской деревни.
Вкус слишком крепкого кофе, который он пил просто потому, что мама ставила чашку перед ним.
Темнота номера ночью.
Телефон в руках.
И бесконечная внутренняя тяжесть, от которой невозможно было избавиться ни на минуту.
Он не помнил, как просыпался по утрам.
Не помнил, что ел.
Не помнил половину разговоров, которые с ним вели.
Иногда ему казалось, что после того вечера в Милане он вообще перестал существовать нормально, а вместо него по олимпийской деревне ходит какая-то пустая оболочка, автоматически выполняющая простые действия.
Встать.
Одеться.
Кивнуть.
Сказать «спасибо».
Снова сесть.
И всё.
Родители смотрели на него с такой осторожностью, будто боялись любого лишнего движения.
Особенно мама.
Она пыталась.
Господи, как сильно она пыталась.
Иногда приходила утром с кофе и специально начинала рассказывать какие-то смешные истории из его детства, надеясь увидеть хотя бы тень улыбки. Иногда буквально заставляла его выходить из номера хотя бы ненадолго.
— Пойдём прогуляемся.
— Тут рядом красивая набережная.
— Ты же любишь свежий воздух.
Он шёл. Просто потому что не хотел её расстраивать. Но потом они медленно ходили вдоль холодной февральской воды, а он всё это время почти ничего не видел вокруг.
Только собственные мысли.
Мама пыталась отвести его на каток посмотреть тренировки девушек. Сказала, что, может быть, атмосфера льда поможет ему немного прийти в себя.
Он отказался сразу. Слишком резко.
Настолько резко, что потом сам увидел боль в её глазах и почувствовал вину.
Потом она предложила кино. Какой-то новый фильм, который, по её словам, ему бы точно понравился.
— Ты же любишь такое.
Илья только медленно покачал головой.
Ему казалось невозможным сидеть два часа и смотреть что-то, где люди продолжают жить нормально.
В какой-то вечер мама принесла его любимый шоколад. Тот самый, который он обычно таскал у неё ещё до соревнований.
Она поставила его рядом с ним на кровать вместе с банкой его любимого напитка и сказала почти с надеждой:
— Ну это-то точно должно помочь хотя бы чуть-чуть.
Илья тогда посмотрел на шоколад несколько секунд.
— Спасибо, мам.
Шоколад он даже не открыл.
Женщина ничего не ответила — только отвела взгляд. И именно это убивало сильнее всего.
То, как постепенно все вокруг начинали понимать:
дело уже не только в проигрыше.
Его друзья тоже пытались.
Первые дни особенно.
Максим шутил без остановки, специально вспоминая какие-то идиотские истории с тренировок.
Эндрю включал мемы прямо посреди комнаты и пытался заставить его хотя бы закатить глаза.
Даже девочки старались вести себя осторожнее обычного — не обсуждали при нём оценки, старались не говорить лишнего про Олимпиаду.
Но Илья всё равно почти не реагировал.
Иногда слабо улыбался из вежливости.
Иногда коротко отвечал.
Чаще — просто молчал.
Будто находился где-то очень далеко от всех них.
И это было страшно заметно.
Однажды вечером они сидели в общей зоне олимпийской деревни. Кто-то пил кофе, кто-то листал телефон, по телевизору без звука шёл какой-то спортивный обзор.
Эндрю что-то рассказывал Максиму, потом резко повернулся к Илье:
— Брат, ну скажи честно, каким образом у тебя так получается прыгать сальто, а?
Илья даже не сразу понял, что вопрос адресован ему. Он сидел, опустив взгляд в телефон, где уже который день открывал один и тот же чат без новых сообщений.
— Илья?
Тишина.
— Эй.
Максим слегка толкнул его локтем.
Илья поднял голову.
— А?
Эндрю замолчал на полуслове.
Потому что именно в этот момент они оба снова увидели его лицо.
Пустое.
Уставшее.
Потухшее настолько, что это уже невозможно было игнорировать.
Эндрю несколько секунд смотрел на него молча. Потом тяжело выдохнул, встал с дивана и подошёл ближе.
— Так, всё, — сказал он неожиданно серьёзно. — Сегодня мы идём в клуб.
Илья нахмурился, будто не сразу понял смысл слов.
— Что?
— В клуб, Малинин. В настоящий. Где музыка, люди и алкоголь. Помнишь такие места вообще?
— Я не пойду.
Ответ прозвучал автоматически.
Даже слишком быстро.
Но Эндрю только закатил глаза.
— Нет, пойдёшь.
— Эндрю...
— Нет, серьёзно, я уже не могу на тебя смотреть.
Илья медленно поднял на него взгляд.
— Спасибо.
— Да ты понял, о чём я. У тебя вид такой, будто тебя из могилы выкопали. Это уже даже не депрессия, я уже даже не знаю как это можно назвать.
Максим тихо хмыкнул сбоку.
— Жёстко.
— Потому что правда, — Эндрю снова посмотрел на Илью. — Брат, ты вообще не здесь. Совсем. Так нельзя.
Илья устало провёл рукой по лицу.
— Я не хочу никуда.
— Именно поэтому ты и идёшь.
— Отстань.
— Не отстану.
Эндрю сел напротив него, наклоняясь ближе.
— Послушай меня сейчас внимательно. Я понимаю, что тебе херово. Очень. Правда понимаю. Но если ты ещё неделю продолжишь сидеть в номере и смотреть в стену, мы тебя реально потеряем.
Илья ничего не ответил.Потому что в глубине души какая-то часть него понимала: Эндрю прав. Просто ему было всё равно.
Девочки сидели неподалёку, слушая их разговор. Когда Эндрю посмотрел на них, словно ищя в них поддержки, Алиса сразу подняла руки:
— Ой, нет-нет. Даже не смотрите на нас. У нас через два дня старт.
— Да, спасибо, — сразу поддержала Эмбер. — Я не собираюсь выходить на олимпийский лёд с похмельем.
— Слабаки, — трагично вздохнул Эндрю.
— Зато с медалями будем, — фыркнула Алиса.
Максим рассмеялся.
— Ладно, значит, идём втроём.
— Я всё ещё никуда не иду, — тихо сказал Илья.
Эндрю посмотрел на него очень внимательно.
Потом вдруг сказал уже совсем другим голосом:
— Илья... пожалуйста.
Без шуток.
Без давления.
Просто искренне.
— Мы не пытаемся заставить тебя веселиться. Просто... выйди хоть куда-нибудь. Хотя бы на пару часов.
В воздухе повисла тяжёлая тишина.
Илья опустил взгляд.
Он правда не хотел.
Не хотел видеть людей.
Музыку.
Свет.
Чужое веселье.
Ему казалось почти неправильным смеяться после всего, что произошло.
После Олимпиады.
После Ани.
После этого ощущения, будто внутри у него теперь только пустота.
Но потом в голове внезапно появилась очень простая мысль.
Хуже уже не будет.
Правда.
Хуже уже просто некуда.
Он медленно выдохнул и устало потёр глаза.
— Ладно, — тихо сказал он наконец.
Эндрю замер.
— Что?
— Я сказал: ладно.
На секунду на лице Эндрю появилось такое искреннее облегчение, будто Илья только что согласился не в клуб пойти, а вернуться к жизни.
— О, слава богу, — выдохнул он. — Всё. Отлично. Через час выходим, и даже не думай слиться.
Максим усмехнулся:
— Исторический момент. Малинин добровольно идёт пить.
— Запишите дату, — добавила Алиса.
Все тихо засмеялись.
Кроме Ильи. Он только снова посмотрел в экран телефона. Чат с Аней всё ещё был пустым.
_____
Собираться он не хотел.
Вообще.
Когда Эндрю буквально втолкнул его обратно в номер со словами «у тебя пятнадцать минут, и если ты выйдешь в худи, я тебя убью», Илья только устало посмотрел на него и молча сел на край кровати.
Ему было всё равно, как он выглядит.
Всё равно, куда они идут.
Всё равно, кто там будет.
Он вообще почти не чувствовал себя живым последние дни.
В шкафу висели вещи, которые мама аккуратно развесила после приезда. Илья долго смотрел на них, будто не понимая, зачем люди вообще выбирают, что надеть, когда внутри у тебя чёрная дыра.
В итоге он механически натянул чёрную рубашку и тёмные джинсы.
Когда он вышел из комнаты, Эндрю театрально приложил руку к сердцу.
— Ого. Он всё-таки умеет выглядеть как человек.
— Заткнись, — беззлобно бросил Илья.
— Нет, серьёзно, — Максим усмехнулся, облокотившись о стену. — Ты хотя бы чуть-чуть похож на олимпийскую суперзвезду, а не на призрака.
Илья только закатил глаза.
Эндрю подошёл ближе и быстро поправил воротник его рубашки.
— Всё, отлично. Сегодня мы делаем вид, что тебе двадцать лет, а не семьдесят два.
— Я уже жалею, что согласился.
— Поздно.
Милан ночью оказался слишком ярким.
Машины.
Фонари.
Музыка, доносящаяся с улиц.
Люди, которые смеялись так легко, будто в мире вообще не существует олимпийских провалов.
Илья сидел на заднем сиденье машины и смотрел в окно, почти не слушая, как Эндрю с Максимом о чём-то спорят впереди.
Внутри всё ещё было пусто.
Но теперь поверх пустоты лежала усталость.
Тяжёлая.
Оглушающая.
Клуб встретил их оглушительным басом ещё на входе.
Музыка буквально била в грудную клетку. Свет мигал слишком ярко, воздух был горячим и тяжёлым от духов, алкоголя и чужого смеха.
Илья поморщился почти сразу.
— Господи.
— О, нет, — Эндрю хлопнул его по спине. — Даже не начинай. Сегодня ты страдаешь красиво.
Конечно же, его узнали.
Практически сразу.
Кто-то обернулся ещё у входа.
Потом ещё.
Телефоны начали подниматься слишком знакомым движением.
— Это Малинин?
— Боже, это реально он?
— Снимай, снимай!
Илья почувствовал, как внутри всё неприятно напряглось. Он уже хотел развернуться и уйти обратно, но Эндрю быстро потянул его дальше.
— Не смотри. Пошли.
Они взяли закрытый VIP-зал наверху, где было чуть темнее и тише, хотя музыка всё равно проходила через стены тяжёлой вибрацией.
К ним почти сразу подошёл официант.
Эндрю начал что-то заказывать.
Максим смеялся.
Кто-то хлопал Илью по плечу.
Он почти ничего не слышал.
Первый стакан появился у него в руке слишком быстро. Илья даже не посмотрел, что именно там было. Просто выпил.
Алкоголь тут же обжёг горло.
Сильно.
Неприятно.
Но спустя несколько минут внутри действительно стало чуть тише.
Не легче.
Нет.
Просто... приглушённее.
Будто мысли наконец начали терять чёткость.
Эндрю что-то рассказывал, активно жестикулируя.
Максим смеялся так громко, что люди за соседним столом начали оборачиваться.
Илья впервые за последние дни почувствовал что-то похожее на отсутствие боли.
Не счастье.
Не радость.
Просто равнодушие.
И именно это оказалось опасным.
Потому что он вдруг понял:
ему хочется ещё.
Он выпил второй стакан почти сразу.
Потом третий. Потом перестал считать.
Алкоголь смешивался — что-то крепкое, сладкое, горькое. Вкус давно перестал иметь значение. Он пил слишком быстро, почти жадно, будто пытался залить чем-то пустоту внутри.
И на короткое время это действительно работало.
Мир начал расплываться по краям.
Музыка стала громче.
Свет мягче.
Мысли медленнее.
Имя «Аня» впервые за несколько дней перестало резать внутри так остро.
Илья сидел, откинувшись на диван, с полупустым стаканом в руке и вдруг подумал только об одном:
может, если напиться достаточно сильно, он хотя бы на одну ночь перестанет помнить.
Не Олимпиаду.
Её.
Эта мысль испугала его всего на секунду.
Потом стало всё равно.
К ним начали подходить люди.
Очень много людей.
Кто-то поздравлял его всё равно.
Кто-то говорил, что он легенда.
Кто-то просил фото.
Илья почти ничего из этого не запомнил.
Он улыбался автоматически.
Кивал.
Что-то отвечал.
Ему казалось, будто всё происходит не с ним.
В какой-то момент Эндрю посмотрел на него и вдруг довольно усмехнулся:
— О, вот. Вот это уже наш Илья.
— Да, — засмеялся Максим. — Наконец-то ожил.
Илья только фыркнул, делая ещё глоток.
Музыка становилась всё громче.
Люди уже танцевали вокруг столиков, кто-то тащил Эндрю вниз ближе к танцполу.
— Пошли!
— Нет.
— Да пошли ты господи.
Через пять минут Илья уже стоял среди толпы под мигающим светом, сам не понимая, как оказался там.
Музыка била по ушам.
Люди смеялись.
Кто-то снимал видео.
Перед ними крутилась какая-то компания. Девушка со светлыми волосами смеялась особенно громко, что-то говоря своему парню.
Эндрю наклонился к Илье, перекрикивая музыку:
— Это мой друг и его девушка! Тот с которым я в школе учился, помнишь я тебе говорил?
— Очень важная информация, — пробормотал Илья.
Все уже были достаточно пьяными, чтобы смеяться буквально над чем угодно.
Кто-то начал подкалывать Илью, что он двигается как фигурист даже в клубе.
— Да ладно, Малинин, покажи нормальный танец!
— Да-да, олимпийский уровень!
— Сейчас будет хореография сезона!
Илья закатил глаза.
— Господи, вы ужасные.
— Нет, серьёзно! — смеялся Эндрю. — Давай! Покажи людям искусство!
Парень той самой блондинки начал ржать и подтолкнул девушку вперёд:
— Давай, учись у чемпиона!
— Боже мой, нет, — простонал Илья, уже смеясь против воли.
Но алкоголь делал своё.
Границы стирались.
Стыд притуплялся.
Боль отходила куда-то дальше.
Он театрально вздохнул, потом всё-таки положил руки девушке на талию.
— Смотрите и учитесь, — пробормотал он с пьяной усмешкой.
Толпа вокруг сразу заорала громче.
Музыка сменилась на что-то слишком быстрое и абсурдное.
Илья начал двигаться нарочито драматично, специально кривляясь, изображая какой-то безумно пафосный бальный танец.
Все вокруг начали смеяться.
Эндрю буквально согнулся пополам.
— О БОЖЕ, Я НЕ МОГУ—
Максим уже снимал это на телефон, ржа так, что едва стоял на ногах.
Девушка тоже смеялась, держась за его плечи.
Всё это длилось секунд пять.
Может, десять.
Не больше.
Потом Илья резко остановился.
Смех вокруг всё ещё продолжался, но внутри вдруг что-то неприятно дёрнулось.
Слишком резко.
Будто организм внезапно вспомнил:
это неправильно.
Он отпустил девушку почти сразу и отошёл на шаг назад, проводя ладонью по лицу.
— Не, не могу, — пробормотал он.
— Да ладно тебе! — заорал Эндрю. — Малинин, вернись, народ требует продолжения!
— Где твои девушки, чемпион? — смеялся кто-то рядом.
Илья только покачал головой.
Улыбка уже исчезала с лица.
— Я сказал — не могу.
Он развернулся и пошёл обратно к столику, даже не замечая, что сразу несколько телефонов всё это время были направлены прямо на него.
И что где-то в толпе уже кто-то отправлял видео с подписью:
«Малинин быстро оправился после Олимпиады».
____
Конец вечера он не помнил вообще.
Это было даже не как обычное опьянение, где остаются обрывки — музыка, разговоры, чьи-то лица.
Нет.
Будто кто-то просто вырезал несколько часов из его памяти.
Он не помнил, что именно пил после какого-то момента.
Не помнил, кто довёл его до номера.
Не помнил, как снимал обувь.
Не помнил, что говорил.
Только отдельные вспышки.
Мигающий свет клуба.
Чей-то слишком громкий смех.
Эндрю, который держит его за плечи и орёт:
«Брат, ты вообще живой?!»
Потом резкий холод ночного воздуха.
Машина.
И тошнота.
Господи.
Вот это он помнил слишком хорошо.
В какой-то момент всё внутри резко перевернулось, и Илья едва успел добежать до туалета в гостиничном номере.
Его выворачивало долго.
Мучительно.
Так, что в глазах темнело.
Алкоголь жёг горло, голова раскалывалась, руки дрожали от слабости. Он сидел на холодном полу ванной, прислонившись лбом к краю ванны, и только тяжело дышал.
Где-то за дверью Эндрю что-то говорил.
Потом он слушал голос Максима. Потом снова тишина.
Илья закрыл глаза и только хрипло пробормотал:
— Больше никогда...
Голос сорвался.
— Господи... никогда больше не буду пить...
Тогда ему действительно казалось, что хуже физически быть уже не может.
Как же сильно он ошибался.
Утро наступило слишком резко. Точнее — день.
Илья проснулся от ощущения, будто кто-то бил его молотком прямо по вискам.
Он даже не сразу открыл глаза. Просто лежал неподвижно, пытаясь понять, почему ему так плохо.
Во рту пересохло.
Тело ломило.
Голова раскалывалась так сильно, что даже свет из-под штор казался пыткой.
Он медленно сел на кровати и тут же зажмурился.
— Боже...
Голос прозвучал ужасно хрипло.
Комната выглядела как последствия маленькой катастрофы.
Куртка валялась на полу.
Где-то возле кресла стояла наполовину пустая бутылка воды.
Один ботинок вообще лежал возле двери.
Илья медленно провёл рукой по лицу, пытаясь вспомнить вчерашний вечер.
Пусто. Только обрывки.
И ощущение стыда, которое уже начинало подниматься где-то внутри, хотя он ещё даже не понимал почему.
Он повернулся к часам.
15:07.
Илья несколько секунд просто смотрел на цифры. Потом тихо простонал и снова рухнул обратно на кровать.
Он проспал почти весь день.
Голова болела так сильно, что думать было невозможно. Организм будто решил отомстить ему сразу за всё — за алкоголь, за стресс, за Олимпиаду, за последние недели.
Он с трудом дотянулся до бутылки воды на тумбочке и жадно сделал несколько глотков.
Холодная вода немного помогла.
Совсем чуть-чуть.
Потом он снова закрыл глаза.
И провалился обратно в сон почти мгновенно.
Когда Илья проснулся второй раз, за окном уже было темно. Комната погрузилась в вечерний полумрак, только полосы городского света пробивались между шторами.
Он несколько секунд лежал неподвижно, пытаясь понять, сколько сейчас времени.
Телефон нигде не было видно. Голова всё ещё ныла, но уже терпимее.
Он заставил себя встать с кровати и почти сразу поморщился — тело ощущалось тяжёлым и чужим.
На часах было 20:14.
— Господи...
Он реально проспал весь день.
Илья медленно прошёл по номеру, пытаясь найти телефон. Проверил тумбочку, диван, кровать.
Ничего.
Потом взгляд случайно зацепился за джинсы, валяющиеся возле ванной комнаты.
Почему они были там — он вообще не помнил.
Он поднял их с пола, и телефон тяжело выпал прямо ему в руку. Экран был тёмным.
На секунду сердце почему-то неприятно сжалось. Очень странное чувство.
Будто организм заранее понял:
сейчас будет плохо.
Илья разблокировал телефон.
И мир действительно рухнул ещё раз.
Уведомления сыпались бесконечно.
Сообщения.
Упоминания.
Новости.
Видео.
Но хуже всего были заголовки.
«Илья Малинин замечен в клубе после провала на Олимпиаде»
«Фигурист отрывается с загадочной блондинкой»
«Похоже, сердце Малинина уже занято новой девушкой?»
Нет.
Нет, нет, нет.
Он резко открыл первое видео.
Плохое качество.
Мигающий свет клуба.
Громкая музыка.
И он.
Пьяный.
Смеющийся.
Держащий какую-то светловолосую девушку за талию.
Со стороны всё выглядело именно так, как не должно было выглядеть.
Будто ему весело.
Будто ему плевать.
Будто он уже живёт дальше.
У Ильи резко пересохло во рту.
— Боже...
Он листнул комментарии.
Ещё хуже.
«Быстро утешился»
«Ну хоть не страдает»
«А где та русская девочка?»
«Они расстались?»
Сердце провалилось куда-то вниз.
Потому что он сразу понял только одно:
Аня это увидит.
Уже увидела.
Его резко затошнило снова, но теперь не от алкоголя. Он слишком хорошо представил её реакцию.
После всего.
После Олимпиады.
После их последнего разговора.
Господи.
Илья резко встал, потом тут же снова сел обратно прямо на пол ванной комнаты, упираясь локтями в колени.
Телефон дрожал в руках.
Он хотел написать ей сразу.
Объяснить.
Сказать, что это не так.
Что он был пьян.
Что там вообще ничего не было.
Но что именно он должен был написать?
«Привет, я напился до беспамятства и танцевал с какой-то девушкой, но это ничего не значит»?
Это звучало жалко даже в его собственной голове.
Он открыл их чат.
Пусто.
Пальцы зависли над клавиатурой.
Ни одной мысли.
Ни одной нормальной фразы.
Потому что внутри внезапно поднялось страшное понимание:
он снова всё испортил.
Собственными руками.
Илья медленно закрыл глаза и уткнулся лбом в холодную стену ванной.
Голова всё ещё болела.
Но теперь это уже было неважно.
Потому что рядом с этим новым страхом — что Аня увидела видео и окончательно решила, что между ними всё кончено, — даже похмелье казалось чем-то далёким и незначительным.