Просто катайся
POV: Илья
13 февраля началось не с будильника.
Оно началось с боли в спине.
Илья открыл глаза ещё до того, как телефон успел завибрировать, и несколько секунд лежал неподвижно, пытаясь понять, где именно болит сильнее. Правая лопатка отзывалась тупо, поясница ныла после вчерашнего падения, а в шее будто застрял маленький металлический крючок.
Он осторожно повернулся на бок. Тело сразу напомнило о себе.
Не катастрофически. Не так, чтобы нельзя было выйти на лёд. Просто достаточно, чтобы каждое движение стало немного тяжелее обычного.
Он медленно сел на кровати и опустил ноги на пол.
Комната была полутёмной. Шторы не до конца закрывали окно, и утренний свет узкой полосой ложился на ковёр. Где-то внизу уже начинал шуметь отель: лифт, голоса, шаги в коридоре, чужие чемоданы.
Олимпийское утро.
День произвольной программы.
Эта мысль не ударила сразу. Она просто легла внутрь тяжёлым предметом.
Сегодня всё должно было решиться.
Несколько лет подготовки. Детство, проведённое на льду. Тысячи падений. Тысячи прыжков. Все интервью, все прогнозы, все заголовки про золото, про историю, про невозможное.
Всё это должно было собраться в четыре минуты.
Илья сидел на краю кровати и смотрел на свои руки. На костяшках были небольшие ссадины после вчерашней ночной тренировки. Ничего серьёзного. Он видел хуже. Намного хуже.
Но раньше каждая такая отметина казалась частью пути. Сегодня — просто следом от того, что он пытался убежать туда, где больше не мог спрятаться.
Он поднялся и подошёл к раковине. В ванной свет оказался слишком резким. Он включился холодной белой вспышкой, и Илья на секунду зажмурился.
В зеркале был человек, которого он не сразу узнал. Не потому что выглядел ужасно.
Как раз наоборот — почти нормально.
В этом и была странность.
Волосы можно было уложить. Лицо умыть холодной водой. Красноту в глазах скрыть каплями. Форма сборной сидела так же, как всегда.
Снаружи всё можно было привести в порядок. Но вот, что касается того, что происходило внутри...
Он наклонился к раковине и плеснул в лицо ледяной водой.
Раз.
Потом ещё.
Капли стекали по подбородку, падали на край раковины. Он смотрел на своё отражение и пытался вспомнить, что обычно делает в день произвольной.
Завтрак. Разминка. Короткая растяжка.
Музыка в наушниках. Визуализация первого прыжка.
Список был знакомым, отточенным годами. Он мог пройти его даже с закрытыми глазами.
И именно это спасало.
Не надежда. Не уверенность.
Режим.
Когда внутри всё рушится, тело всё равно помнит порядок.
Он вернулся в комнату и начал собираться.
Не торопясь.
Сначала спортивная форма. Потом бутылка воды. Потом тейп, запасные шнурки, перчатки. Он проверял сумку слишком тщательно, будто где-то между вещами мог найти себя прежнего.
Не нашёл.
Телефон лежал на столе экраном вниз.
Он долго не трогал его. Не потому что забыл.
Потому что знал: стоит посмотреть — и день начнётся неправильно. Хотя он уже начался неправильно.
В конце концов Илья всё-таки взял телефон.
Экран загорелся. Уведомлений было много.
От тренера.
От федерации.
От кого-то из команды.
От знакомых, желающих удачи.
Её имени среди них не было.
Он не открыл чат. Просто выключил экран и положил телефон в карман.
Это было, пожалуй, первым правильным решением за последние сутки.
На завтрак он спустился почти вовремя.
В ресторане отеля было шумно. Слишком много людей, слишком много посуды, слишком много бодрых голосов. Кто-то обсуждал порядок стартов, кто-то смотрел новости на телефоне, кто-то смеялся так громко, что звук резал ухо.
Илья взял овсянку, яйца, банан.
Он поставил всё на поднос и сел за один из столов, стоящих в самом углу комнаты — словно пытаясь скрыться от всех.
Только опустив взгляд на еду, он почти сразу понял, что есть не сможет. Ложка зависла над тарелкой.
Желудок сжался так резко, будто еда была чем-то лишним, невозможным. Он заставил себя сделать первый глоток воды. Потом второй.
За соседним столом кто-то сказал:
— Сегодня будет адская борьба.
Другой голос ответил:
— Если Малинин чисто откатает, всё закончено.
Илья опустил взгляд в тарелку.
Если.
Самое жестокое слово в спорте.
Если прыгнешь.
Если удержишь.
Если не дрогнешь.
Если тело сделает то, что должно.
Если голова не вмешается.
Он медленно разломил банан пополам и заставил себя съесть несколько кусочков.
Вкус почти не чувствовался.
Через пару минут к столу подошёл тренер. Не сел, только остановился рядом, окинув его внимательным взглядом.
— Спина?
Илья поднял глаза.
— Нормально.
— Не ври.
Он устало выдохнул.
— Терпимо.
Тренер кивнул, будто этого ответа и ждал.
— Сегодня не геройствуем на разминке. Тебе нужно сохранить ноги на вечер.
Илья кивнул. Тренер задержался ещё на секунду.
— И голову тоже.
Вот это было сложнее.
Он не ответил. Тренер понял и ничего не добавил. Просто положил руку ему на плечо — коротко, тяжело, почти по-отцовски — и ушёл.
Илья снова посмотрел на тарелку.
Овсянка остывала.
За окнами отеля Милан просыпался ясным февральским утром, слишком красивым для такого дня. Свет ложился на фасады зданий, на флаги, на мокрый асфальт. Люди шли по своим делам, не зная, что для кого-то четыре минуты сегодня могли стать концом целой жизни.
Он достал телефон ещё раз, но в этот раз не открыл ничего. Просто посмотрел на чёрный экран. В этот момент он вдруг понял, что ждёт не сообщения.
Не извинения.
Не объяснения.
Не даже ответа.
Он ждёт невозможного.
Чтобы время вернулось назад.
До звонка Макса.
До лжи.
До двери.
До той секунды, когда он промолчал.
Но время в спорте никогда не возвращалось.
Его мысли внезапно нарушил сигнал входящего сообщения. Илья резко поднял телефон.
Мама.
«Мы будем на трибунах. Ты не один.»
Он прочитал сообщение дважды. Потом медленно положил телефон рядом с тарелкой.
Не один.
Наверное, это было правдой.
Но иногда между "не один" и "с тем человеком" лежала такая пропасть, которую не могло заполнить даже целое море людей.
Он поднялся из-за стола, так и не доев завтрак.
День только начинался.
А он уже чувствовал себя так, будто проиграл его заранее.
_____
POV: Аня
День произвольной программы она встретила в больничном коридоре.
Не у телевизора.
Не в телефоне с открытой трансляцией.
Не среди людей, которые считали часы до выхода фаворитов на лёд.
А под холодным светом ламп, возле автомата с кофе, который гудел так громко, будто в пустом коридоре не существовало больше никаких звуков.
Аня стояла, обхватив бумажный стакан ладонями, и смотрела в окно.
Снег за ночь почти перестал. Теперь с неба падали только редкие мокрые хлопья, медленно растворяясь на стекле. Двор больницы был серым, почти бесцветным. Несколько машин стояли у входа, медсёстры быстро проходили между корпусами, кутаясь в куртки.
Обычное утро.
Только внутри неё всё было натянуто так сильно, что даже дышать иногда становилось тяжело.
Она почти не спала.
Ночью несколько раз просыпалась от ощущения, будто забыла что-то важное. Потом резко вспоминала:
сегодня произвольная.
И сердце сразу начинало биться слишком быстро.
Аня ненавидела это.
Ненавидела, что её организм всё ещё живёт по олимпийскому расписанию. Что какая-то часть неё автоматически считает время до разминки. До шести минут. До первого прыжка. Как будто она всё ещё там. Хотя между ней и Миланом теперь были тысячи километров.
Она сделала маленький глоток кофе.
Он был слишком горячим и горьким, но это хотя бы заставляло чувствовать что-то настоящее.
Телефон лежал в кармане куртки.
Она специально выключила уведомления ночью.
Потому что боялась проснуться и сразу увидеть:
«Малинин готовится к историческому золоту»
или «Сегодня решится судьба Олимпиады».
Она не хотела знать. Правда не хотела.
Но проблема была в том, что мир всё равно продолжал напоминать.
Даже сейчас.
В конце коридора висел телевизор. Без звука. Кто-то из пациентов смотрел утренние новости. На экране мелькали олимпийские кадры — флаги, арена, спортсмены.
Аня сразу отвела взгляд.
Слишком быстро.
Слишком резко.
Будто один лишний кадр мог снова открыть внутри всё, что она с таким трудом пыталась удержать закрытым.
Она медленно пошла обратно к палате бабушки.
Шаги глухо отдавались по линолеуму. Белые стены, запах лекарств, тихие голоса врачей — за последние сутки всё это стало почти привычным.
И, наверное, именно больница сейчас спасала её.
Здесь жизнь была настоящей.
Не олимпийской.
Здесь людей волновали капельницы, давление, результаты анализов. Здесь никто не говорил о четверных прыжках и медалях. Никто не ждал исторического проката.
И рядом с этим миром её личная катастрофа вдруг начинала выглядеть... менее громкой.
Но не менее болезненной.
Когда Аня вошла в палату, бабушка уже не спала. Она сидела, опираясь на подушки, и пыталась открыть контейнер с йогуртом, раздражённо хмурясь.
И от этой обычной, почти смешной картинки у Ани вдруг защипало глаза.
Живая.
Главное — живая.
— Дай сюда, — тихо сказала она, подходя ближе.
Бабушка сразу подняла на неё взгляд и мягко улыбнулась.
— Доброе утро, солнышко.
Аня осторожно открыла крышку и поставила завтрак обратно на столик.
— Как ты?
— Как пенсионерка после драки с собственным сердцем.
Аня невольно фыркнула.
И впервые за последние дни этот звук не был вымученным.
Бабушка сразу заметила это.
Конечно заметила.
— Вот. Уже лучше, когда улыбаешься.
Аня опустила взгляд. Потому что улыбаться всё ещё было тяжело.
Очень.
Она помогла поправить подушку, налила воды, проверила, не нужно ли позвать медсестру. Простые действия успокаивали. Давали ощущение контроля над хоть чем-то.
Бабушка наблюдала за ней внимательно.
Слишком внимательно.
— Ты сегодня сама не своя.
Аня замерла на секунду. Потом попыталась спокойно пожать плечами, не подавая вида.
— Просто устала.
Ложь.
Не полная, но всё же ложь.
Потому что усталость была лишь вершиной.
Под ней жило другое:
тревога,
ожидание,
страх.
Она не хотела знать, как проходит его день.
Но одновременно думала об этом почти каждую минуту.
Проснулся ли он вообще.
Ел ли что-нибудь.
Вышел ли уже на арену.
Ненормально.
После всего, что произошло, это было ненормально.
Бабушка тихо выдохнула.
— Сегодня его прокат, да?
Сердце мгновенно сжалось. Аня медленно опустила ложку обратно на поднос.
Несколько секунд в палате было слышно только, как за окном проехала машина.
— Да, — очень тихо ответила она.
Бабушка смотрела на неё долго.
Без осуждения.
Без давления.
И от этого становилось ещё тяжелее.
— Ты не обязана делать вид, что тебе всё равно.
Эти слова ударили слишком точно.
Аня резко отвернулась к окну.
Потому что именно это она пыталась делать последние сутки.
Делать вид, что Олимпиада осталась где-то далеко.
Что Илья — уже часть другой жизни.
Что если она достаточно долго не будет смотреть трансляции, читать новости и открывать сообщения, всё постепенно исчезнет.
Но любовь не исчезала от игнорирования.
Она просто становилась тише. И от этого — опаснее.
— Я не хочу об этом думать, — призналась Аня почти шёпотом.
Бабушка ничего не ответила сразу. Только медленно разгладила край одеяла пальцами.
— А думаешь всё равно?
У Ани болезненно дрогнули губы.
Да.
Постоянно.
Она думала о нём, пока чистила зубы в гостинице.
Пока ехала по серым дорогам домой.
Пока сидела возле больничной кровати.
Даже сейчас, поправляя бабушке подушку, какая-то часть её сознания считала:
в Милане сейчас утро.
Скоро начнётся разминка.
Это сводило с ума.
Потому что она не хотела быть человеком, который после такой боли всё ещё переживает за него. Но именно таким человеком она и была.
Аня резко провела рукой по лицу.
— Я ненавижу это.
Бабушка нахмурилась.
— Что именно?
Она долго молчала. Потом наконец выдохнула:
— Что мне всё ещё не всё равно.
Голос прозвучал сломанно.
Очень тихо.
Очень честно.
И впервые за всё время после Милана она произнесла это вслух.
Не Эмбер.
Не Максу.
Не самой себе.
Кому-то ещё.
Бабушка смотрела на неё долго-долго.
Потом осторожно накрыла её руку своей.
— Солнышко... любовь не выключается за один день.
У Ани снова защипало глаза. Она ненавидела, насколько это было правдой.
Потому что было бы проще, если бы после предательства сердце автоматически становилось холодным. Если бы чувства умирали мгновенно, как выключенный свет.
Но у неё внутри ничего не умерло.
Там просто теперь всё болело.
В дверь тихо постучали. Медсестра зашла проверить давление, и разговор оборвался. Аня даже почувствовала облегчение от этой паузы.
Пока медсестра что-то записывала в карту, Аня подошла к окну.
Во дворе больницы какой-то мужчина помогал пожилой женщине выйти из машины. Медленно, терпеливо придерживая её за локоть.
Обычная сцена.
И почему-то именно от таких обычных вещей сегодня хотелось плакать сильнее всего.
Потому что мир продолжал жить.
А внутри неё всё будто застряло между двумя городами. Между больничной палатой —
и ледовой ареной в Милане.
Через пару часов бабушка уснула снова.
Аня тихо вышла в коридор и прислонилась спиной к стене. Тишина больницы больше не успокаивала. Потому что чем ближе становился вечер в Милане, тем хуже ей было.
Она не смотрела время. Но чувствовала его почти физически.
Сейчас у него, наверное, макияж для выступления.
Сейчас разминка.
Сейчас шнурки.
Сейчас он стоит у бортика.
Хватит.
Она резко закрыла глаза.
Хватит думать о нём.
Телефон в кармане внезапно завибрировал.
Сердце тут же сорвалось вниз. Аня достала его слишком быстро — и сразу разозлилась на себя за это.
Не Илья.
Эмбер.
«Как утро?»
Аня долго смотрела на сообщение. Эмбер писала ей несколько раз на день — спрашивала как у неё дела, как она себя чувствует. И в глубине души Аня была ей очень за это благодарна.
Пальцы медленно напечатали:
«Стараюсь не включать Олимпиаду.»
Ответ пришёл почти сразу.
«И правильно.»
Но легче почему-то не стало.
Потому что проблема была не в трансляции.
Проблема была в том, что даже здесь, в маленькой больнице посреди серого зимнего дня, её сердце всё равно знало:
сегодня человек, которого она любит, выйдет на лёд совершенно один.
_____
POV: Илья
Раздевалка перед произвольной всегда пахла одинаково.
Лёд.
Точёные лезвия.
Разогревающая мазь для мышц.
И нервами.
Огромным количеством чужих нервов, спрятанных под олимпийскими куртками, музыкой в наушниках и привычными ритуалами.
Обычно Илья любил это ощущение.
Эту предсоревновательную тишину, в которой каждый спортсмен будто существовал отдельно от остальных. Кто-то растягивался у стены. Кто-то сидел с закрытыми глазами. Кто-то без остановки листал телефон, делая вид, что спокоен.
Сегодня всё ощущалось как через стекло.
Он сидел, наклонившись вперёд, и медленно затягивал шнурки. Пальцы двигались автоматически.
Крест.
Петля.
Узел.
Снова.
В голове не было привычной ясности перед стартом. Наоборот — мысли расползались в разные стороны, как трещины по льду.
Он почти не слышал шум вокруг.
Только иногда выхватывал отдельные фразы.
— ...лёд сегодня быстрый.
— ...Юма отлично раскатался.
— ...трибуны уже забиты.
Трибуны.
Сердце неприятно сжалось.
Он не хотел думать об этом.
Но всё равно думал.
Раньше перед каждым важным стартом существовал момент, который он любил больше остальных.
Когда выходишь на шестиминутную разминку, скользишь вдоль борта — и глазами ищешь одного человека.
Иногда Аня махала ему первой.
Иногда показывала сердечко пальцами.
Иногда просто смотрела так, будто уже верила в него сильнее, чем он сам.
Сегодня искать было некого.
И именно это почему-то пугало сильнее самой Олимпиады.
— Илья.
Он поднял голову. Тренер стоял рядом, протягивая бутылку воды.
— Пей.
Илья молча взял бутылку. Тренер несколько секунд внимательно смотрел на него.
— Как голова?
Очень плохой вопрос. Потому что честный ответ звучал бы: разваливается.
Но вместо этого он коротко сказал:
— Нормально.
Тренер тихо выдохнул, явно не поверив.
— Послушай меня сейчас внимательно.
Илья поднял взгляд.
— Сегодня не надо ничего доказывать миру. Не надо геройства. Просто катайся элемент за элементом. Как обычно. Понял?
Просто катайся.
Так легко звучало.
Как будто дело было только в прыжках.
Но проблема была в том, что впервые в жизни лёд перестал быть местом, где он мог выключить эмоции. Теперь они выходили вместе с ним.
Тренер слегка сжал его плечо.
— Первый прыжок — и дальше тело всё вспомнит само.
Илья кивнул. Он надеялся, что это правда.
Потому что сам себе он сейчас не доверял вообще.
Когда тренер отошёл, Илья снова остался один среди шума раздевалки.
Телефон лежал рядом на скамейке.
Он не должен был его брать.
Правда не должен.
До выхода оставалось меньше часа. Любой нормальный спортсмен сейчас бы полностью отключился от внешнего мира.
Но Илья всё равно потянулся к экрану.
Одно движение.
Почти инстинкт.
Чат с Аней всё ещё был последним открытым.
Ничего нового. Он долго смотрел на пустой диалог.
Потом медленно напечатал:
«Я не прошу тебя простить меня.»
Остановился. Удалил.
Слишком эгоистично писать сейчас.
Слишком поздно.
Он заблокировал телефон и резко убрал его в сумку, будто тот мог обжечь.
Хватит.
Надо было выходить.
Через несколько минут спортсменов начали вызывать к выходу на разминку.
Коридоры арены встретили привычным холодом. Здесь всегда было прохладнее, чем в остальных частях здания. Воздух пах льдом и металлом.
Где-то за стенами ревели трибуны.
Громко.
Почти оглушающе.
Олимпиада.
Он слышал своё имя.
— Малинин!
— Илья!
— Золото! Золото!
Толпа уже жила ожиданием.
Илья медленно выдохнул.
Обычно этот шум заряжал его. Адреналин проходил по телу как электричество. Он любил давление. Любил момент, когда весь стадион ждёт невозможного.
Сегодня давление ощущалось иначе.
Тяжелее.
Будто каждый крик напоминал:
ты должен быть идеальным,
даже когда внутри всё разрушено.
Он вышел к бортику.
Свет арены ударил в глаза почти сразу. Огромная чаша трибун сияла флагами, телефонами, баннерами. Камеры двигались вдоль льда, музыка гремела слишком громко.
Илья шагнул на лёд. Холод мгновенно прошёл через лезвия в ноги.
Первый круг он проехал почти автоматически.
Второй — медленнее. И только тогда взгляд предательски поднялся к трибунам.
Глупо.
Очень глупо.
Но какая-то часть него всё равно искала.
Сектор американской команды.
Нижние ряды возле бортика.
Места, где она обычно сидела.
Пусто.
Конечно пусто.
Сердце сжалось так резко, что он чуть сбился с шага.
Нет.
Не сейчас.
Он резко оттолкнулся сильнее и пошёл в разгон на четверной.
Толчок.
Воздух.
Приземление.
Чисто.
Трибуны сразу взорвались аплодисментами.
Илья едва услышал их. Потому что в голове вдруг слишком ясно вспыхнуло воспоминание:
Аня после его короткой программы.
Заплаканная от счастья.
Прыгающая у бортика.
«Ты сумасшедший!»
Господи.
Он резко отвернулся от трибун и поехал дальше.
Время разминки закончилось слишком быстро.
Спортсменов начали уводить со льда.
За кулисами снова стало тесно и шумно. Волонтёры, тренеры, камеры, люди с гарнитурами — всё двигалось вокруг с безумной скоростью.
А внутри него, наоборот, всё будто замедлялось.
Когда первый участник вышел катать программу, Илья уже сидел возле бортика в чехлах на коньках.Он почти не смотрел на лёд.
Слушал музыку программы как далёкий фон.
Смотрел в одну точку. Иногда закрывал глаза.
Иногда снова автоматически доставал телефон — и тут же убирал обратно.
Без новых сообщений.
Ничего.
И почему-то именно сейчас, за минуты до собственного выхода, пришло очень ясное осознание:
она действительно не узнает, как он откатает.
Потому что не смотрит.
Не сидит сейчас с телефоном.
Не нервничает перед первым прыжком.
Не шепчет ему мысленно «соберись».
Эта мысль оказалась страшнее провала.
— Илья, готовься.
Он поднял голову. До него оставалось совсем немного. Сердце начало биться медленнее.
Опасно медленно.
Так бывало только перед самыми важными стартами, когда организм входил в странное состояние между паникой и абсолютной концентрацией.
Он снял чехлы с лезвий. Металл коротко блеснул под светом арены. Тренер что-то говорил рядом — про первый каскад, про скорость на заходе, про контроль корпуса.
Илья слышал слова, но почти не удерживал их.
Потому что в голове внезапно осталась только одна мысль.
Если бы она сейчас была здесь —
он бы не боялся вообще.
Музыка предыдущего спортсмена закончилась.
Арена взорвалась аплодисментами.
И где-то над этим шумом диктор произнёс:
— Представляя Соединённые Штаты Америки... Илья Малинин!!!
Мир резко сузился.
До льда.
До света.
До собственного дыхания.
И до пустого места на трибунах, куда он больше не мог смотреть.
_____
POV: Аня
В палате было тихо.
Бабушка всё ещё спала, слегка повернув голову к окну. За стеклом медленно темнело и вечерний свет становился синеватым, холодным. В коридоре иногда слышались шаги медсестёр, приглушённые голоса, скрип тележек.
Обычная больничная жизнь.
А где-то в другом конце Европы сейчас собирались тысячи людей, чтобы смотреть, как человек, которого она любит, выходит на лёд.
Эта мысль снова кольнула слишком резко.
Аня резко поднялась с кресла и подошла к окну.
Нет.
Она не будет смотреть.
Не должна.
Потому что если она увидит его сейчас — всё снова станет слишком настоящим. Его лицо, музыка программы, этот дурацкий момент перед первым прыжком, когда он всегда чуть опускает голову и выдыхает...
Нет.
Она не выдержит.
Аня обхватила себя руками, пытаясь согреться, хотя в палате было тепло.
Сердце билось слишком быстро.
Она даже не понимала, почему так нервничает.
В конце концов, это уже не её место.
Не её Олимпиада.
Не её человек.
Но тело будто отказывалось это принимать.
Потому что за последние месяцы она слишком привыкла жить внутри его стартов.
Привыкла к этому напряжению перед выходом.
К ожиданию первого прыжка.
К тому, как после удачных элементов у неё самой начинали дрожать руки от адреналина.
Любить спортсмена — это, оказывается, тоже форма зависимости. Только никто об этом не предупреждает.
Телефон лежал на подоконнике.
Молчал.
Аня смотрела на него почти с ненавистью.
Не включай. Не надо.
Но сознание всё равно считало время.
Сейчас его должны были объявлять.
Сейчас выход.
Сейчас начальная поза.
Господи.
Она резко отвернулась от телефона и подошла к кровати бабушки, поправляя край одеяла просто потому, что нужно было чем-то занять руки.
— Ты опять думаешь слишком громко.
Аня вздрогнула. Бабушка открыла глаза и сонно посмотрела на неё.
— Я тебя разбудила?
— Нет. Сердце разбудило. Старое, вредное.
Аня слабо улыбнулась, но улыбка быстро исчезла.
Бабушка внимательно посмотрела на неё несколько секунд.
— Уже начал?
Вопрос был таким простым, что у Ани сразу сжалось горло.
Она медленно кивнула.
— Наверное.
Бабушка тяжело выдохнула и осторожно подвинулась, освобождая место рядом.
— Иди сюда.
Аня не спорила.
Села рядом, поджав ноги, как в детстве. Несколько секунд они просто молчали.
Потом бабушка тихо сказала:
— Ты можешь смотреть, если хочешь.
Аня сразу покачала головой. Слишком быстро.
— Нет.
— Почему?
Потому что если он проиграет — ей будет больно. Если выиграет — тоже будет больно.
Но вслух она этого не сказала.
Только тихо выдохнула:
— Я не могу сейчас видеть его.
Бабушка ничего не ответила сразу.
Лишь осторожно погладила её по руке.
И именно в этот момент из коридора внезапно донёсся чей-то голос.
Громкий.
Взволнованный.
— Господи, Малинин упал?!
Аня замерла. Мир будто остановился на секунду. В груди резко похолодело.
Нет.
Нет, нет...
Она даже не поняла, как так быстро схватила телефон. Экран загорелся дрожащим светом.
Пальцы не слушались.
Трансляция загрузилась не сразу — несколько бесконечных секунд кружился значок загрузки — и всё это время сердце билось так сильно, что ей казалось, будто его слышит вся палата.
А потом появилось видео.
Арена. Музыка. Илья. Уже в движении.
Она сразу поняла, что что-то было не так.
Речь даже была не в ошибке.
В энергии.
Она знала его слишком хорошо, чтобы не почувствовать:
он катает не как обычно.
Не свободно.
Не дерзко.
Не так, будто лёд принадлежит ему.
Он будто боролся с программой.
Аня медленно закрыла рот ладонью.
На экране он заходил на прыжок.
И внутри у неё всё сжалось в один болезненный узел.
Потому что она уже знала:
сейчас что-то случится.