Чужая Олимпиада
POV: Илья
Когда его имя прозвучало над ареной, сердце почему-то не ускорилось.
Наоборот.
Будто внутри всё резко стало слишком тяжёлым.
Обычно перед выходом организм сходил с ума от адреналина — руки слегка дрожали, мышцы становились горячими, в голове оставалась только программа. Только лёд. Только прыжки.
Сегодня внутри было странное оцепенение.
Илья медленно выехал из-за борта под оглушительный рёв трибун. Свет прожекторов сразу ударил в глаза, белый лёд ослепительно засверкал под коньками. Где-то наверху огромные экраны уже показывали его лицо крупным планом.
Главный фаворит Олимпиады.
Он почти горько усмехнулся бы, если бы сейчас вообще мог чувствовать что-то нормально.
Первые секунды на льду всегда были одинаковыми. Он скользил вдоль арены, чувствовал скорость под лезвиями, слышал, как трибуны начинают шуметь громче, и тело постепенно входило в то особое состояние, которое он любил больше всего на свете.
Состояние, где не существует ничего, кроме движения.
Но сегодня концентрация не собиралась.
Она рассыпалась.
На свет.
На шум.
На обрывки мыслей.
Он доехал до центра и замер в стартовой позе. Опустил голову, пытаясь выровнять дыхание.
Вдох.
Выдох.
Руки были холоднее обычного.
И именно тогда случилось самое страшное.
Не паника.
Не страх.
Привычка.
Какая-то часть него автоматически начала искать момент перед стартом, который за последние месяцы стал почти ритуалом.
После того как он занимал начальную позу, он всегда успевал поднять взгляд буквально на секунду.
Не для публики.
Не для родителей.
Только для неё.
Иногда Аня махала ему.
Иногда нервно улыбалась.
Иногда складывала ладони у лица так, будто сама сейчас пойдёт прыгать четверной.
Илья никогда раньше не понимал, насколько сильно привык к этому.
Потому что тело всё равно ждало.
Даже сейчас. Даже после всего.
Он почти ненавидел себя за это.
Музыка началась.
Первые ноты прошли по арене глубоко и тяжело. Илья оттолкнулся ото льда, позволяя программе повести себя вперёд.
Первые движения вышли красивыми.
Даже слишком.
Автоматически отточенными.
Технически идеальными.
Тело ещё помнило, кем он должен быть.
Толпа сразу затихла внимательнее. Он чувствовал взгляды тысяч людей буквально кожей — они следили за каждым движением, за каждым разворотом корпуса, за каждой дугой на льду.
Первый заход.
Он начал разгон на четверной флип.
Скорость постепенно росла, лезвия резали лёд глубокими уверенными дугами. Обычно именно в этот момент в голове становилось тихо.
Сегодня — нет.
Мысли продолжали цепляться друг за друга.
Больничная палата.
Телефон без ответа.
Аня в аэропорту.
Её лицо в ту ночь.
Он резко заставил себя вернуться в тело.
Толчок.
Воздух.
Четыре оборота прошли почти идеально — мышцы сделали всё сами, как делали тысячи раз до этого.
Приземление вышло тяжёлым, чуть глубже в колено, чем обычно, но чистым.
Арена взорвалась аплодисментами.
Раньше такой старт моментально включал его.
Появлялась злость.
Азарт.
Ощущение: да, пошло, теперь я заберу всё.
Но сейчас внутри ничего не вспыхнуло.
Только короткое опустошённое:
хорошо. Дальше.
Он развернулся в следующую связку.
А потом пришёл аксель.
Самый опасный прыжок в мире.
Его прыжок.
Тот самый элемент, ради которого люди покупали билеты.
Тот самый момент, после которого обычно трибуны вставали.
Он начал заход, и именно тогда мозг внезапно предал его окончательно.
Не воспоминанием даже.
Ощущением.
Таким простым, что от него стало почти физически больно.
После каждого удачного акселя Аня всегда вскакивала первой.
Всегда.
Он даже не замечал этого раньше осознанно. Просто привык, что где-то после приземления обязательно будет её лицо — шокированное, счастливое, живое.
И сейчас тело будто на долю секунды попыталось найти это ощущение заранее.
Этой секунды хватило.
Толчок вышел поздним. Очень поздним.
Уже в воздухе Илья понял: нет.
Тело не пошло в нужную высоту.
Не доверилось прыжку.
Вместо четверного — одинарный.
Один.
Жалкий один оборот.
По арене прокатился коллективный вдох.
Не шум даже.
Хуже.
Разочарование.
Он приземлился автоматически, почти не чувствуя льда под ногами.
И именно это испугало сильнее всего.
Потому что раньше после ошибок внутри сразу вспыхивало что-то яростное. Он ненавидел ошибаться. Ненавидел терять контроль.
Сегодня эмоций не было. Будто вместе с прыжком из него выпало вообще всё.
Музыка продолжалась.
Он катался дальше.
Шаги.
Переходы.
Хореография.
Со стороны программа всё ещё выглядела красивой. Очень красивой. Олимпийский уровень никуда не исчез за одну ночь.
Но внутри она была пустой. Будто он не проживал музыку, а просто двигался сквозь неё.
Следующий тройной аксель он приземлил чисто.
Каскад — тоже.
Трибуны снова ожили, словно надеялись, что сейчас он соберётся, что это была случайность, что Малинин всё ещё может перевернуть прокат.
Но Илья уже чувствовал:
что-то сломалось слишком глубоко.
Следующий заход — лутц.
Он должен был идти на четверной.
Должен.
Это была его программа. Его контент. Его уровень.
Но в последний момент тело снова дрогнуло.
Он не пошёл в риск.
Двойной.
Маленький.
Осторожный.
Почти чужой.
Илья услышал, как трибуны снова зашумели.
Не осуждающе.
Скорее растерянно.
Потому что весь мир привык видеть в нём человека, который не боится ничего.
А сейчас он впервые выглядел фигуристом, который сомневается прямо в воздухе.
Музыка становилась всё мощнее. Оркестр будто разрывал пространство вокруг него, требуя эмоции, боли, борьбы.
И внезапно Илья понял страшную вещь:
он больше не знает, ради чего сейчас борется.
Не на Олимпиаде вообще.
В этот конкретный момент.
Раньше внутри всегда было ощущение, что после финальной позы будет кто-то, к кому он поедет.
Кто-то, ради кого хочется услышать оценки.
Кто-то, кому хочется рассказать:
я сделал это.
А теперь впереди была только пустота после музыки.
Эта мысль ударила сильнее следующего падения.
Ошибка случилась почти сразу.
Он слишком поздно вошёл в ребро, корпус ушёл чуть в сторону, и ещё до толчка стало понятно — прыжок не спасти.
Воздух.
Недокрут.
Падение.
Лёд резко ударил в бедро и ладонь. Настолько жёстко, что на секунду потемнело в глазах.
Арена ахнула.
Музыка продолжала играть.
Он остался лежать всего мгновение.
Холод проходил через спину прямо внутрь грудной клетки.
И именно там, на льду Олимпиады, среди света и тысяч людей, Илья вдруг с ужасной ясностью осознал:
он не скучает по ней сейчас.
Скучать — слишком маленькое слово.
У него будто вырвали человека, который стал частью каждого его движения.
Поэтому даже лёд больше не ощущался прежним.
Он резко поднялся. Продолжил программу.
Потому что олимпийские чемпионы всё равно встают. Даже когда внутри уже ничего не осталось.
Ещё один прыжок.
Толчок.
Воздух.
Приземление.
Чисто.
Технически — чисто.
Тело всё ещё делало свою работу с пугающей точностью. Мышцы помнили каждый заход, каждый угол корпуса, каждое движение рук. Годы тренировок не исчезают за одну ночь. Даже когда внутри человека уже всё разрушено, тело спортсмена продолжает работать.
И именно это вдруг показалось Илье самым страшным.
Потому что внешне он всё ещё оставался Ильёй Малининым.
Тем самым.
Неприкасаемым.
Феноменом.
Главным фаворитом Олимпиады.
А внутри...
Внутри он чувствовал, как программа медленно умирает у него в руках.
Не разваливается громко.
Не превращается в катастрофу.
Хуже.
Тихо.
Как что-то живое, из чего постепенно уходит воздух.
Он вошёл в связку шагов слишком автоматически. Корпус двигался под музыку, руки красиво разрезали пространство, лезвия оставляли сложный рисунок на льду. Трибуны всё ещё реагировали — где-то хлопали, кто-то выкрикивал его имя.
Но впервые в жизни Илья чувствовал себя человеком, который не проживает программу.
А наблюдает за собой со стороны.
Будто между ним и льдом внезапно появилось стекло.
Он всегда катался иначе.
Даже когда ошибался — внутри всё равно оставался огонь. Ярость. Жажда вытащить прокат любой ценой. Судьи, соперники, давление — всё это только разгоняло его.
Сегодня он был пустым.
Он скользнул вдоль борта, и на секунду прожектор ударил прямо в глаза. Свет оказался слишком ярким. Настолько, что мир вокруг на мгновение расплылся белыми пятнами.
И вдруг в этой слепящей белизне память подкинула совершенно ненужную деталь.
Аня однажды сказала ему, что ненавидит этот момент на соревнованиях.
«Когда прожекторы светят тебе в лицо, ты выглядишь так, будто вообще не настоящий человек.»
Тогда он только усмехнулся и ответил:
«Может, я и не настоящий.»
Она ткнула его в плечо и сказала:
«Нет. Просто иногда мне кажется, что ты слишком далеко от всех.»
Господи.
В груди резко сжалось что-то тяжёлое.
Потому что сейчас он действительно был далеко.
От всех.
Особенно от неё.
Следующее вращение началось чуть позже музыки.
Он почти никогда не опаздывал в музыкальные акценты.
Никогда.
Но сейчас внимание рассыпалось настолько, что он на долю секунды потерял счёт движениям. Вращение всё равно получилось сильным — скорость, центровка, позиции были почти идеальными.
Трибуны снова захлопали.
А Илья вдруг почувствовал странную усталость.
Не физическую.
Глубже.
Такую, будто последние сутки выжгли внутри что-то важное, и теперь он катается только остатками себя.
Последняя дорожка шагов всегда была сердцем этой программы.
Самой живой её частью.
Именно здесь музыка раскрывалась полностью — становилась почти отчаянной, широкой, эмоциональной. Именно здесь он обычно начинал кататься не как машина, а как человек.
И именно здесь он всегда смотрел на трибуны.
Не специально даже.
Просто в какой-то момент взгляд сам находил её.
Она никогда не сидела спокойно.
Никогда.
Могла забыть дышать.
Могла нервно закрывать рот ладонями.
Могла что-то быстро говорить Эмбер, не отрывая глаз ото льда.
И каждый раз, когда он видел её лицо во время дорожки шагов, внутри будто что-то резко включалось.
Последний выброс энергии. Последний огонь.
Сегодня он всё равно поднял глаза.
Инстинктивно.
Как человек, который тянется рукой к месту, где раньше всегда кто-то стоял.
Трибуны расплывались в свете прожекторов.
Флаги.
Телефоны.
Чужие лица.
Но не её.
И в этот момент внутри действительно что-то оборвалось.
Не метафорически.
Физически.
Будто натянутая внутри струна, державшая его весь этот вечер, наконец не выдержала.
Он вдруг слишком ясно понял:
она сейчас не видит его.
Не смотрит.
Не переживает.
Не шепчет мысленно «соберись».
И от этого олимпийская арена внезапно показалась чудовищно пустой.
Последний прыжок.
Тулуп.
Он пошёл в заход слишком резко, почти агрессивно — словно пытался вытолкнуть из себя всё накопившееся напряжение одним движением.
Толчок.
Воздух.
На долю секунды всё снова стало тихим.
А потом ошибка.
Совсем маленькая.
Незаметная для обычного зрителя.
Но для него — огромная.
Лезвие дёрнулось на выезде, корпус опасно повело в сторону. На мгновение Илья почти потерял ось и чудом удержался на ногах, резко вытащив себя корпусом.
Трибуны ахнули.
Он удержался. Но это уже ничего не меняло.
Музыка стремительно приближалась к финалу.
Оркестр становился всё громче, всё эмоциональнее, будто программа пыталась спасти сама себя. Люди начали хлопать в ритм музыке, кто-то кричал его имя, арена словно старалась вернуть ему энергию обратно.
Раньше это работало.
Раньше он бы почувствовал этот шум всем телом и выдал финал, после которого невозможно дышать.
Но сейчас всё это было где-то далеко.
Будто за толстым стеклом.
Он уже понимал.
Не по оценкам.
Не потому что сорвал аксель.
Не потому что упал.
Не потому что программа вышла слабее.
Глубже.
Он проиграл уже в тот момент, когда вышел на лёд человеком, который больше не знал, ради кого хочет побеждать.
Финальные движения программы дались почти мучительно.
Каждый шаг ощущался тяжелее предыдущего. Лёгкие жгло, ноги наливались свинцом, но хуже всего было ощущение внутри грудной клетки.
Пустота.
Такая огромная, что она заглушала даже шум Олимпиады.
Последний аккорд. Финальная поза...
Музыка оборвалась.
Илья замер посреди арены, тяжело дыша.
На секунду наступила тишина. Очень короткая.
А потом стадион взорвался.
Аплодисменты прокатились по трибунам волной. Люди вставали со своих мест, кричали, хлопали, кто-то всё ещё пытался поддержать его энергией.
Камеры уже ловили его лицо крупным планом.
Но он почти ничего не слышал.
Только собственное дыхание.
Рваное.
Тяжёлое.
Свет прожекторов бил в глаза. Сердце колотилось так быстро, что начинало подташнивать. Пальцы дрожали от напряжения после программы.
Но всё это ощущалось где-то очень далеко.
Илья медленно выпрямился.
И снова посмотрел на трибуны.
Не потому что надеялся увидеть её.
Нет.
Хуже.
Потому что какая-то часть него всё ещё не могла принять, что её там действительно нет.
Он бы мог пережить проигрыш.
Мог пережить падение.
Ошибки.
Даже потерянную Олимпиаду.
Но невозможно нормально стоять посреди своей самой большой мечты, если человека, с которым ты хотел разделить этот момент, больше нет рядом.
_____
Он почти не помнил, как доехал до kiss & cry — места, где все участники сидели с замиранием сердца, ожидая своих оценок.
Только свет.
Слишком яркий.
Слишком белый.
И шум арены, который теперь звучал будто из-под воды.
Тренер что-то говорил рядом — спокойно, быстро, профессионально. Про ошибки. Про аксель. Про то, что нужно дождаться оценок.
Илья не слышал половину слов.
Он сел в кресло, тяжело опустив локти на колени. Коньки всё ещё были на ногах. Пальцы дрожали так сильно, что он только сейчас это заметил.
Напротив мигали камеры.
Телевизионщики уже ловили его лицо крупным планом. Наверное, ждали реакции. Драмы. Разочарования фаворита Олимпиады.
Но внутри было странно тихо.
Будто он уже всё проиграл раньше.
Отец сел рядом не сразу. Несколько секунд просто стоял позади, наблюдая за экраном с техническими оценками.
Красные квадраты.
Минусы.
Ошибки.
Илья смотрел на них почти равнодушно.
Когда-то одна такая ошибка могла выбить у него землю из-под ног. Сейчас же всё ощущалось слишком далёким.
Потому что дело было уже не в прыжках.
— Я не смог, — тихо сказал он.
Голос прозвучал хрипло.
Отец медленно перевёл на него взгляд.
Илья смотрел в пол.
— Я просто... не смог.
Он даже не был уверен, о чём говорит сейчас.
О программе?
О золоте?
О ней?
Наверное, обо всём сразу.
Отец ничего не сказал про ошибки. Не начал разбирать прокат, как обычно. Не стал говорить про недокруты или тайминг.
Он только тяжело положил руку ему на плечо и слегка сжал.
— Я знаю.
И почему-то от этого стало хуже.
Потому что в этом «я знаю» было слишком много всего.
Оценки появились резко.
156.33.
Пятнадцатое место в произвольной.
На секунду арена будто затихла внутри его головы.
Потом появилась общая сумма.
Восьмое место.
Не медаль.
Не подиум.
Даже не рядом.
Илья медленно поднял взгляд на экран.
Восемь.
Цифра выглядела почти нереально рядом с его именем.
Он не чувствовал шока.
Только пустоту.
Будто кто-то вытащил из него все эмоции ещё до выхода на лёд.
Тренер тяжело выдохнул рядом. Где-то позади уже звучали голоса комментаторов — удивлённые, возбуждённые, почти ошарашенные.
Падение фаворита Олимпиады.
Какие громкие слова.
Илья смотрел на табло и вдруг подумал только об одном:
ей всё равно.
Не в плохом смысле.
Просто сейчас это больше не было главным.
Если бы ему дали выбор —
золото или вернуть тот вечер до того, как она узнала — он бы не задумался ни на секунду.
— Эй.
Он поднял голову.
Перед ним уже стоял Миша Шайдоров.
С золотой медальной надеждой в глазах и всё ещё тяжёлым дыханием после собственного проката.
Чемпион Олимпиады.
Именно он оказался победителем сегодня.
Господи.
Илья почувствовал странную, почти горькую иронию.
Мир действительно перевернулся за один вечер.
Миша выглядел растерянным. Будто не знал, что говорить. Потому что все они слишком долго привыкали к одной мысли:
Илья Малинин должен был выиграть.
— Ты как? — тихо спросил он.
Очень осторожно.
Илья несколько секунд смотрел на него.
Потом медленно кивнул.
— Нормально.
Ложь.
Но сейчас у него не осталось сил на правду.
Он заставил себя подняться на ноги. Подошёл ближе и неожиданно для самого себя первым коснулся его плеча.
— Ты молодец, — тихо сказал он. — Правда. Ты заслужил.
И это было искренне.
Потому что Миша действительно откатал сильно.
Чисто.
Собранно.
Так, как сегодня не смог он.
Миша явно не ожидал этих слов. Его лицо на секунду стало ещё более потерянным.
— Илья...
— Всё нормально, — перебил он.
Но именно в этот момент вдруг понял:
ничего не нормально.
Совсем.
Арена шумела вокруг.
Камеры продолжали снимать.
Кто-то выкрикивал его имя.
Где-то уже готовили церемонию награждения.
Олимпиада продолжалась.
А внутри у него было чувство, будто он стоит среди руин собственной жизни.
Он снова посмотрел на экран.
8 место.
Когда-то такая цифра уничтожила бы его.
Сегодня же больно было не из-за неё.
А из-за того, что сразу после окончания программы его первой мыслью было не «я проиграл».
А: она это видела?
_____
Раздевалка после проката всегда ощущалась странно.
Особенно после больших стартов.
Обычно здесь оставался адреналин — тяжёлый, электрический, почти живой. Кто-то смеялся слишком громко от нервов, кто-то пересматривал оценки, кто-то без остановки писал сообщения семье и тренерам. Воздух был горячим после льда, пах мокрыми перчатками, потом, лезвиями и резким спортивным обезболивающим.
Сегодня раздевалка казалась почти пустой.
Тихой.
Будто Олимпиада существовала где-то очень далеко отсюда.
За стенами всё ещё шумела арена. Доносились приглушённые аплодисменты, музыка следующего номера, голос диктора. Где-то продолжали раздавать медали чужим мечтам, фотографироваться, плакать от счастья.
Олимпийский вечер продолжался.
А Илья сидел на узкой деревянной скамейке, ссутулившись, и медленно развязывал шнурки коньков.
Пальцы дрожали.
Он даже не сразу понял почему.
Только спустя несколько секунд почувствовал:
организм наконец перестал держаться.
Боль пришла резко.
Колено после падения ныло глубоко и тупо.
Пальцы на правой ноге были стёрты почти до крови.
Спину ломило от напряжения.
Плечи казались тяжёлыми, будто на них повесили что-то огромное.
Тело наконец начало понимать, что произошло.
Он медленно стянул один конёк и замер, глядя в пол.
Белые носки.
Тёмные следы от лезвий на резиновом покрытии.
Чужая олимпийская куртка, забытая кем-то у стены.
Восьмое место.
Эта мысль всё ещё звучала нереально.
Настолько, что мозг будто отказывался воспринимать её всерьёз.
Восьмое.
Он почти видел, как журналисты уже печатают:
«главная сенсация Олимпиады».
«провал фаворита».
«Малинин не справился с давлением».
Странно.
Всю жизнь он боялся именно этого.
Проиграть.
Ошибиться.
Не стать первым.
Но сейчас, сидя в раздевалке после худшего проката своей жизни, он почти не чувствовал боли от результата.
Потому что внутри уже не осталось места.
Телефон лежал рядом на скамейке.
Чёрный экран отражал кусок потолочного света.
Илья смотрел на него долго. Очень долго.
Будто боялся взять в руки.
Потому что какая-то жалкая часть него всё ещё надеялась:
вдруг там есть она.
Сообщение.
Пропущенный звонок.
Хоть что-нибудь.
Он всё-таки потянулся к телефону.
Экран загорелся сразу. Уведомлений было слишком много.
Команда.
Федерация.
Какие-то журналисты.
Десятки сообщений.
Сотни упоминаний.
Он не открыл ничего. Ни одного.
Палец сразу нажал только на один чат.
Аня.
Сердце дёрнулось настолько резко, что стало физически больно.
Чат открылся мгновенно.
И пустота внутри стала ещё сильнее.
Ничего. Никакого нового сообщения.
Последним всё ещё оставалось его собственное.
И тишина.
Холодная.
Бесконечная.
Он смотрел на свои слова так долго, будто они могли измениться сами.
Будто сейчас появится:
«печатает...»
Но экран оставался неподвижным.
Илья медленно провёл рукой по лицу и только тогда понял, насколько сильно устал.
Так, будто последние несколько дней медленно выжигали его изнутри, пока внутри не осталось почти ничего живого.
Он откинулся спиной к холодной стене и закрыл глаза.
Плохая идея.
Потому что лёд сразу вернулся.
Не как воспоминание даже.
Как ощущение.
Хруст лезвий.
Свет прожекторов.
Тот момент перед акселем.
Пустота после ошибки.
И трибуны.
Господи.
Он снова увидел их перед собой.
Тысячи лиц.
Флаги.
Свет телефонов.
И место, куда он всё равно смотрел всю программу.
Пустое место, которое мозг продолжал искать автоматически, даже когда уже знал правду.
Илья резко открыл глаза.
В груди болезненно сдавило.
Какой же он был идиот.
Он действительно думал, что сможет просто выйти и откатать Олимпийский финал так, будто ничего не произошло.
Как будто сердце можно выключить перед стартом.
Как музыку в наушниках.
За дверью раздевалки послышались шаги.
Голоса.
Смех.
Кто-то возбуждённо обсуждал оценки.
— Ты видел аксель?!
— Боже, я не могу поверить...
Голоса постепенно удалились.
Снова стало тихо.
Илья опустил взгляд обратно на телефон.
Палец почти бессознательно начал листать переписку вверх.
Фотографии.
Видео.
Кружочки.
Вот Аня снимает его после тренировки и смеётся, потому что он злится на шнурки.
Вот она показывает какой-то ужасный кофе из автомата.
Вот голосовое:
«ты опять не поел??? я клянусь богом, малинин, я тебя убью»
У него дёрнулся уголок губ.
Автоматически.
Тело ещё помнило, как улыбаться ей.
А потом улыбка исчезла почти сразу.
Потому что следом пришла мысль, от которой стало по-настоящему страшно.
Она, возможно, больше никогда не напишет ему ничего подобного.
Никогда.
Ни одного дурацкого сообщения.
Ни одного сердечка.
Ни одного:
«удачи».
Илья медленно согнулся вперёд, упираясь локтями в колени.
Телефон всё ещё был в руках.
Он смотрел в пол и вдруг впервые за вечер почувствовал не шок.
Не отрицание.
Осознание.
Полное.
Окончательное.
Всю жизнь ему казалось, что самое страшное —
это проиграть.
Подвести ожидания.
Ошибиться в нужный момент.
Увидеть чужое имя выше своего.
Но сейчас, сидя один в полупустой олимпийской раздевалке после провала, Илья вдруг понял:
нет ничего страшнее,
чем знать, что человек, ради которого тебе хотелось становиться лучшей версией себя,
может больше никогда не посмотреть на тебя так, как раньше.
От этой мысли стало тяжело дышать.
Он медленно закрыл глаза ладонью, сидя так ещё долго.
Настолько долго, что шум арены постепенно начал стихать. Музыка за стенами стала тише, реже хлопали трибуны, кто-то катил по коридору чемодан.
Олимпийский вечер заканчивался.
А потом экран телефона внезапно загорелся в его руках. Сердце резко ударило сильнее.
Так сильно, что он почти испугался этого движения внутри себя.
Илья мгновенно посмотрел вниз. На секунду мир действительно замер.
Но это была не Аня.
Только уведомление от спортивного приложения.
«Сенсация Олимпиады: Илья Малинин завершает турнир на 8 месте.»
Он долго смотрел на заголовок.
Невероятно долго.
Любой другой день его бы это уничтожило.
Разозлило.
Разорвало изнутри.
Заставило бы снова выйти на лёд хоть ночью.
Но сейчас...
Он просто почувствовал пустоту.
Тихую.
Огромную.
Выжигающую всё остальное.
_____
Дорогие читатели,
очень признательна за все ваши комментарии, и реакции на написанные главы
Даже не могу выразить словами как много это всё для меня значит
Последние главы, как я думаю вы и заметили, были довольно тяжелыми и не особо радостными, но надеюсь, что с другой стороны они вас ещё больше заинтриговали
До конца истории осталось ещё пару глав и я уверена, что кого-то финал порадует, кого-то разочарует, а кого-то очень удивит
Всех люблю 🫶🏻