Лёд заберёт и тебя
POV: Аня
Самолёт приземлился ранним утром.
Аня даже не сразу поняла это. Сквозь полусон, шум двигателей и тихие объявления стюардессы всё ощущалось каким-то нереальным, размытым, будто последние сутки её жизнь существовала отдельно от неё самой.
За иллюминатором было серо. Небо затянули тяжёлые облака, взлётная полоса блестела после дождя, а вдалеке медленно двигались маленькие машины аэропорта с мигающими жёлтыми огнями.
Дом.
Она должна была почувствовать облегчение.
Но внутри было пусто.
Даже не больно.
Хуже.
Словно эмоции закончились где-то между Миланом и пересадкой в Варшаве.
Последние часы слились в один длинный, бесконечный коридор из аэропортов, людей, гудящих табло и чужих голосов. Аня почти не запомнила пересадку. Только холодный свет терминала, стакан ужасного кофе из автомата и собственное отражение в зеркале туалета.
Уставшее. Чужое. Она тогда долго смотрела себе в глаза, пытаясь почувствовать хоть что-то.
Злость.
Обиду.
Ненависть.
Но внутри была только усталость.
Самолёт окончательно остановился.
Люди вокруг начали оживать почти сразу — доставать сумки, кому-то звонить, переговариваться сонными голосами. Мужчина через проход радостно рассказывал жене, что дома их встретят дети. Какая-то девочка впереди восторженно прижимала к груди плюшевого медведя из олимпийского магазина.
Жизнь продолжалась. Аня сидела неподвижно ещё несколько секунд, глядя в окно.
Потом медленно потянулась за телефоном.
Экран загорелся почти ослепляюще ярко.
Сообщений было много.
Эмбер. Алиса. Татьяна.
Но взгляд сразу зацепился только за одно имя.
Илья.
Сердце дёрнулось болезненно и совершенно автоматически.
Она ненавидела это. Ненавидела то, что её тело всё ещё реагировало на него так, будто ничего не произошло.
Сообщение было старое. То самое.
"Я знаю, что ты ненавидишь меня сейчас. Но пожалуйста... просто ответь."
Больше он не писал.
И почему-то это делало ещё больнее.
На самом деле она не знала, чего ждала.
Новых сообщений?
Попыток?
Звонков?
Но тишина ощущалась страшно.
Будто между ними действительно всё закончилось.
Аня резко заблокировала телефон и поднялась с места. Ноги были ватными после перелёта. Плечи ломило от усталости. Она медленно вышла из самолёта вместе с толпой людей, слушая шум аэропорта, который постепенно становился всё громче.
Этот аэропорт был совсем другим. Не олимпийским. Не праздничным.
Здесь никто не носил форму сборной, не обсуждал четверные прыжки и золото Олимпиады. Люди выглядели обычными. Уставшими. Сонными. Кто-то торопился на работу, кто-то встречал родственников с цветами.
И от этого контраст с Миланом казался почти болезненным.
Там было всё:
свет,
камеры,
крики,
ледовые арены,
огромный мир.
А здесь —
обычная жизнь.
Та, от которой она будто успела отвыкнуть за эти недели.
Получив чемодан, Аня медленно пошла к выходу. Сердце почему-то начало биться быстрее. Мысли мелькали в голове одна за одной.
Больница.
Бабушка.
Сейчас это было страшнее всего остального.
Автоматические двери разъехались в стороны.
Холодный утренний воздух сразу ударил в лицо. И почти в ту же секунду она увидела Макса.
Он стоял чуть в стороне от толпы, в чёрной куртке, с растрёпанными волосами и стаканом кофе в руках. Такой знакомый, спокойный, обычный, что у Ани внутри что-то странно дрогнуло.
Старая жизнь.
До Олимпиады.
До Милана.
До Ильи.
Макс заметил её почти сразу. И его лицо тут же стало серьёзнее. Не жалостливым. Просто... мягким.
Он быстро подошёл ближе и осторожно забрал у неё сумку.
— Привет.
Аня только кивнула. Голос почему-то не слушался.
Макс несколько секунд внимательно смотрел на неё, будто пытался понять, в каком она вообще состоянии.
Потом тихо сказал:
— Ты выглядишь ужасно.
И почему-то от этой честности ей стало легче.
Не "всё будет хорошо".
Не "не переживай".
Просто правда.
Она слабо усмехнулась.
— Спасибо.
Он чуть улыбнулся уголком губ.
— Пойдём. Машина недалеко.
На улице было сыро и холодно. Совсем не как в Милане. Там воздух пах кофе, дождём и чем-то тёплым, южным. Здесь же пахло мокрым асфальтом, зимой и домом.
Настоящим домом.
Они молча дошли до парковки. Макс не задавал лишних вопросов, и Аня была благодарна ему за это почти больше всего.
Потому что если бы сейчас кто-то начал говорить "что случилось?" или "ты как?"
она бы просто не выдержала.
В машине было тепло. Слишком тепло после улицы. Макс включил печку сильнее и поставил кофе в подстаканник.
— Я взял тебе тоже, но он, наверное, уже остыл.
Аня тихо посмотрела на стакан.
И вдруг вспомнила:
Милан.
Кофейня ночью.
Эмбер напротив.
Телефон в руках.
В груди неприятно кольнуло.
— Спасибо, — тихо сказала она.
Машина медленно выехала с парковки.
Город за окном был серым, сонным, почти пустым. Люди спешили по делам, на остановках стояли уставшие прохожие, где-то уже открывались маленькие магазины.
Обычный февральский день.
И от этой обычности внутри становилось странно. Будто Олимпиада была каким-то отдельным миром.
Слишком ярким.
Слишком громким.
Слишком далёким теперь.
Аня смотрела в окно и вдруг поняла, что почти не помнит дорогу, по которой они ехали.
Или улицы возле катка, где она каталась совсем недавно. Или как выглядит город утром.
Словно за эти недели её жизнь действительно сместилась куда-то в другое пространство — туда, где был лёд, камеры, трибуны и человек, который теперь остался за тысячи километров отсюда.
Высокие серые здания постепенно начали исчезать, уступая место уже более широким дорогам, редким домам и голым деревьям вдоль трассы. Небо было тяжёлым, зимним, будто вот-вот снова должен был пойти снег. Всё вокруг казалось блеклым после Милана.
Там мир был ярким.
Шумным.
Слишком живым.
Даже ночью улицы светились огнями, люди кричали, смеялись, камеры мигали почти без остановки. Олимпиада жила двадцать четыре часа в сутки, словно отдельная вселенная, в которой невозможно было остаться одному.
А здесь...
Здесь была обычная февральская серость.
Старые остановки.
Мокрый снег у дороги.
Редкие машины.
Поля, покрытые тонким слоем льда.
Аня смотрела в окно, поджав рукава толстовки почти до кончиков пальцев. За последние сутки она будто разучилась нормально чувствовать время. Милан уже казался чем-то далёким, почти нереальным.
Будто это была не её жизнь.
Будто не она стояла на олимпийских трибунах, пока тысячи людей кричали имя Ильи.
Не она целовала его перед короткой программой.
Не она уходила ночью по мокрым улицам Милана с ощущением, что внутри всё разорвали голыми руками.
Телефон снова резко завибрировал в кармане.
Она вздрогнула. Сердце тут же предательски сжалось. Но это лишь была Эмбер.
"Напиши когда доедешь до больницы ❤️"
Аня долго смотрела на сообщение. И снова почувствовала эту странную, тихую благодарность.
Аня медленно напечатала:
"Уже почти."
И только потом вдруг заметила, что Макс всё это время не включал музыку.
В машине стояла тишина.
Спокойная.
Тяжёлая.
Понимающая.
Радио было выключено. Только тихо шумела печка и дворники размеренно скользили по стеклу.
Аня была благодарна ему за эту тишину.
За то, что он не задавал вопросов каждую минуту. Не пытался лезть в душу.
Он просто был рядом.
И сейчас это казалось самым правильным.
Через какое-то время Макс всё-таки тихо сказал:
— Ей правда уже лучше.
Аня медленно перевела взгляд с окна на него.
Он смотрел на дорогу.
— Врачи быстро среагировали. Мама сказала, что это очень помогло.
Аня тяжело сглотнула. Сердце неприятно сжалось.
— Она сильно испугалась?
Макс кивнул не сразу.
— Да.
Это короткое "да" прозвучало слишком честно.
Аня снова отвернулась к окну. В груди поднялось знакомое чувство вины.
Тяжёлое.
Горячее.
Почти удушающее.
Потому что последним их разговором был крик. Она вспомнила, как сбросила звонок бабушки. Как не дала договорить. Как обвиняла её. Теперь от этих воспоминаний становилось почти физически плохо.
— Ты не виновата, — вдруг тихо сказал Макс, словно прочитал её мысли.
Аня резко усмехнулась.
— Очень даже виновата.
Макс слегка нахмурился.
— Аня—
— Я накричала на неё.
Голос дрогнул.
— Она была одна, а я...
Она резко замолчала.
А я была в Милане.
С Ильёй.
На Олимпиаде.
В другом мире.
Макс несколько секунд молчал. Потом осторожно сказал:
— Мне кажется, она понимает.
Аня закрыла глаза. Машину слегка качнуло на повороте.
Макс вдруг тихо выдохнул.
— И... мне кажется, Илья тоже просто испугался. — внезапно сказал он.
Внутри у Ани всё мгновенно напряглось.
Она резко повернула голову к нему.
— Не начинай.
Макс сразу поднял руку, будто сдаваясь.
— Я не оправдываю его.
— Тогда зачем ты это говоришь?
Голос прозвучал жёстче, чем она хотела.
Но остановиться уже не получалось.
Потому что это было хуже всего.
Каждый раз, когда кто-то говорил об Илье спокойно... по-человечески... внутри начинало ломать ещё сильнее.
Потому что она не хотела сейчас видеть его хорошим.
Не хотела помнить:
его руки,
его голос,
то, как он плакал,
как говорил "я люблю тебя".
Ей нужна была злость. Без злости всё становилось слишком больно.
Макс спокойно смотрел на дорогу.
— Потому что я видел вас вместе.
Аня ничего не ответила.
— И он не выглядел человеком, которому всё равно. Я это понял с нашей самой первой встрече. Ещё тогда... когда ты приехала на Олимпиаду по химии.
В груди снова болезненно кольнуло.
Она отвернулась обратно к окну.
Снег за стеклом начал медленно усиливаться.
Мелкий.
Почти прозрачный.
— Он знал, Макс.
Тихо. Почти шёпотом.
— Знал и молчал.
Макс тяжело выдохнул.
— Да.
Хотя бы не спорил. И за это она была благодарна. Несколько секунд в машине снова стояла тишина.
Потом Макс тихо сказал:
— Но иногда люди делают ужасные вещи не потому, что не любят. А потому что любят слишком сильно и боятся.
Аня резко закрыла глаза.
Нет.
Нет.
Она не хотела это слышать.
Потому что какая-то часть её понимала — он прав. И именно поэтому было так больно.
Если бы Илья оказался просто плохим человеком — всё было бы легче.
Но он не был плохим.
Он был испуганным.
Эгоистичным.
Сломанным.
И она всё ещё любила его.
От этого хотелось кричать.
— Пожалуйста, не надо, — тихо сказала она.
Макс сразу кивнул.
— Прости.
И снова включилась тишина. Только теперь она была другой. Более тяжёлой.
Аня смотрела в окно, где за серым зимним пейзажем постепенно появлялись всё более знакомые места.
Старый магазин.
Автобусная остановка.
Поворот к катку.
Сердце вдруг дёрнулось.
Каток.
Именно отсюда всё началось.
Она вспомнила:
свои первые тренировки,
утренний холод,
запах льда,
как стояла у бортика маленькой девочкой.
А потом...
Столица.
Олимпиада.
Илья.
И теперь всё это казалось одновременно слишком близким и невозможным.
Телефон тихо завибрировал в кармане.
Аня замерла. Она не хотела смотреть.
Но всё равно сделала это.
Эмбер. Снова.
"Как ты?"
И почему-то именно этот простой вопрос чуть не добил её окончательно.
_____
Палата была тихой.
Не пугающе тихой, как в фильмах, а по-настоящему больничной — с приглушёнными шагами в коридоре, редким писком аппаратов и шорохом снега за окном. За стеклом медленно падали крупные хлопья, превращая серый февраль в почти белый.
Аня застыла у двери.
На секунду ей вдруг стало страшно сделать шаг вперёд.
Бабушка лежала у окна, слегка повернув голову в сторону света. На ней был светлый кардиган поверх больничной рубашки, а седые волосы были небрежно собраны в слабый пучок. Она выглядела... маленькой.
Не такой, какой Аня привыкла её видеть.
Не той женщиной, которая вставала раньше всех в деревне, ругалась на неё за мокрые коньки у двери и могла тащить тяжёлые пакеты из магазина, никому не позволяя помочь.
Сейчас она выглядела уставшей.
Очень.
И от этого внутри у Ани что-то болезненно сжалось.
Бабушка медленно подняла глаза. Сначала будто не поверила. А потом её взгляд резко смягчился.
— Анечка...
Голос был хриплым после сна. Слишком слабым. Аня почувствовала, как к горлу мгновенно подступает ком.
Она быстро подошла ближе, бросив сумку на стул у стены.
— Бабуль...
Бабушка осторожно коснулась её руки.
Тёплая. Живая.
И именно это почему-то чуть не добило окончательно.
— Ты приехала... — тихо сказала бабушка. — Не должна была, солнышко.
Аня тут же замотала головой.
— Нет, нет, должна.
Голос предательски дрогнул. Она села рядом с кроватью и только сейчас заметила, насколько холодные у неё пальцы.
— Как ты себя чувствуешь?
Бабушка слабо улыбнулась.
— Уже лучше. Врачи тут командуют мной, как тренеры на катке.
Она попыталась пошутить и от этого стало ещё больнее. Аня опустила взгляд. Несколько секунд она просто смотрела на их руки.
На тонкие вены на бабушкиной коже.
На больничный браслет. На белое одеяло.
И вдруг всё это стало слишком реальным.
Не страшный звонок ночью. Не слова "инфаркт". А вот это...
Эта палата.
Этот запах лекарств.
Эта слабость в бабушкином голосе.
Она резко зажмурилась.
— Прости меня.
Слова вырвались сами. Сразу. Без подготовки.
— Анечка...
— Нет, правда, прости, — голос начал ломаться. — Я не должна была так разговаривать с тобой. Я накричала... я...
Слёзы потекли раньше, чем она успела их остановить.
Глупо.
По-детски.
Она резко закрыла лицо ладонью, пытаясь успокоиться, но только сильнее задрожала.
— Господи, бабушка... если бы с тобой что-то случилось...
Договорить не получилось. Бабушка тут же осторожно потянулась к ней свободной рукой.
— Иди сюда.
Так привычно.
Так по-домашнему.
Как в детстве после плохих тренировок или разбитых коленок.
Аня наклонилась ближе, и бабушка медленно погладила её по волосам.
— Ну всё, маленькая моя... всё хорошо.
От этих слов стало только хуже. Аня тихо заплакала, уткнувшись лбом в край одеяла.
— Это всё из-за меня...
— Нет.
Бабушка сказала это неожиданно твёрдо.
Аня подняла заплаканные глаза.
— Не смей так говорить.
В палате снова стало тихо. Только снег за окном продолжал медленно падать. Бабушка тяжело выдохнула и чуть прикрыла глаза.
— Сердце у меня уже давно не идеальное, Ань. Просто... организм испугался. И ты испугалась. Мы обе наговорили лишнего.
Аня судорожно вытерла слёзы рукавом.
Ей вдруг снова стало лет тринадцать.
Маленькой. Уставшей. Потерянной.
— Я думала... — голос снова дрогнул. — Я думала, ты не отвечаешь, потому что обиделась на меня.
Бабушка посмотрела на неё с такой болью, что Ане захотелось провалиться сквозь землю.
— Господи, солнышко...
Она крепче сжала её руку.
— Да разве я могу на тебя долго обижаться?
Аня тихо всхлипнула и впервые за последние сутки почувствовала не пустоту, а что-то другое.
Тепло.
Очень хрупкое. Очень уставшее. Но настоящее...
В палате было спокойно. По-настоящему спокойно впервые за долгое время.
Без криков.
Без камер.
Без шума арены.
Только они вдвоём.
И снег за окном.
Бабушка ещё несколько секунд гладила её по волосам.
Медленно.
Осторожно.
Аня медленно вытерла глаза ладонями и подняла взгляд. Теперь, находясь вблизи, она впервые смогла разглядеть бабушку поближе.
Бабушка выглядела ещё более уставшей, чем ей вначале показалось. Под глазами залегли тени, руки стали тоньше, а в глазах впервые за долгое время появилась какая-то непривычная слабость.
Сердце болезненно сжалось.
— Бабуль... — тихо сказала она. — Прости меня ещё раз и ещё за то... за разговор про родителей.
Голос снова дрогнул.
— Я просто... я не понимала. Мне казалось, будто вся моя жизнь была какой-то ложью.
Бабушка долго молчала. Смотрела куда-то в окно, где снег уже почти полностью закрыл серое небо.
Потом тихо выдохнула. Так устало, что у Ани внутри снова всё сжалось.
— Я знала, что когда-нибудь ты всё равно узнаешь.
Аня опустила взгляд.
— Тогда почему ты скрывала это?
Бабушка прикрыла глаза на секунду.
Будто собиралась с силами.
— Потому что после той аварии я возненавидела лёд.
Очень тихо.
Но эти слова прозвучали так тяжело, будто она носила их внутри много лет.
Аня замерла. Бабушка медленно повернула голову к окну.
— Первое время я вообще не могла заходить на каток. Даже мимо проходить не могла. Слышала музыку для программ по телевизору — и мне становилось плохо.
Её пальцы слегка дрогнули в руке Ани.
— Все вокруг говорили только о фигурном катании. О том, какими талантливыми были твои родители. Какие у них были шансы. Какие Олимпиады впереди.
Голос начал становиться тише.
— А для меня это всё было местом, которое ассоциировалось у меня с тем, что оно забрало у меня дочь и зятя.
У Ани перехватило дыхание.
Бабушка никогда раньше так не говорила.
Никогда.
В их доме родители словно существовали через фотографии, редкие воспоминания и аккуратное молчание. Будто если не трогать эту тему слишком сильно — боль останется закрытой где-то глубоко.
Но сейчас эта боль впервые лежала между ними открыто.
Живая.
Настоящая.
— А потом появилась ты, — тихо продолжила бабушка.
И впервые за разговор на её лице появилась очень слабая улыбка.
— Такая маленькая... с огромными глазами. Ты ещё говорить нормально не умела, а уже крутилась под музыку по кухне.
Аня почувствовала, как в груди что-то дрогнуло.
— И когда ты впервые попросила коньки... тогда, после аварии... у меня в деревне... мне стало страшно.
Она посмотрела Ане прямо в глаза.
— Очень страшно.
Тишина.
Снег за окном медленно кружился в воздухе.
— Я боялась, что лёд заберёт и тебя тоже.
У Ани мгновенно защипало в глазах.
Потому что впервые за всё время она услышала не контроль.
Не ложь.
Не желание что-то скрыть.
А страх.
Простой человеческий страх женщины, которая уже однажды потеряла всё.
Бабушка тяжело сглотнула.
— Ты так сильно любила кататься... так же, как твоя мама. Когда выходила на лёд, у тебя были точно такие же глаза.
Голос начал дрожать.
— И я каждый раз смотрела на тебя и думала только об одном:
лишь бы ничего не случилось.
Аня почувствовала, как слёзы снова начинают течь по щекам.
Тихо.
Без истерики.
Потому что сейчас внутри было не только больно.
Стыдно.
Она всё это время думала, что бабушка скрывала правду потому, что не доверяла ей.
А оказалось...
Она просто боялась потерять последнее, что у неё осталось в жизни.
Бабушка осторожно сжала её пальцы.
— Когда ты в деревне ходила кататься на озере, я почти не спала ночами. А когда ты уехала в столицу... я поняла, что не могу тебя удерживать рядом вечно.
Она грустно улыбнулась.
— Но всё равно пыталась.
Аня тихо заплакала, качая головой.
— Бабуль...
— Нет, солнышко, послушай меня.
Голос вдруг стал чуть твёрже.
— Я не жалею, что ты любишь лёд. Никогда не жалела. Просто... после смерти твоих родителей я начала бояться всего.
Она медленно провела рукой по волосам Ани.
— И больше всего я боялась однажды снова получить звонок среди ночи.
В палате стало очень тихо. Аня почувствовала, как внутри что-то окончательно ломается.
Потому что впервые за долгие годы она увидела не просто бабушку.
А человека.
Уставшего.
Испуганного.
Одинокого.
Человека, который много лет жил в страхе потерять ещё и её.
_____
Ближе к вечеру бабушка уснула.
Тихо.
Под размеренный звук аппарата и мягкий свет зимнего неба за окном. Снег всё ещё падал, медленно укрывая улицы белым слоем, и палата постепенно стала какой-то совсем спокойной.
Аня сидела рядом, поджав ноги под стул, и смотрела на бабушку.
Та спала, слегка повернув голову к окну, а на её лице впервые за весь день не было боли или усталого напряжения.
Просто сон.
Обычный человеческий сон.
Аня осторожно поправила край одеяла.
И от этого простого движения вдруг стало так странно внутри.
Сколько раз в детстве бабушка точно так же поправляла одеяло ей?
После тренировок.
После болезней.
После кошмаров.
Теперь всё будто перевернулось.Аня медленно опустила взгляд на их руки. Бабушкина ладонь всё ещё лежала поверх её пальцев — тёплая, чуть шероховатая, родная до боли.
И впервые за последние сутки Аня почувствовала не панику.
А просто усталость.
Огромную.
Тяжёлую.
Будто всё её тело наконец поняло, сколько всего произошло за эти дни.
Разговоры.
Олимпиада.
Илья.
Самолёты.
Больница.
Слишком много эмоций для одного человека.
Дверь в палату тихо приоткрылась.
Макс осторожно заглянул внутрь. В руках у него был бумажный пакет и два стакана кофе.
Он сразу заметил, что бабушка спит, и вошёл почти бесшумно.
— Я подумал, ты весь день ничего не ела.
Аня только сейчас поняла, что действительно не ела.
Вообще.
Она слабо выдохнула.
— Спасибо.
Макс поставил кофе на тумбочку и сел на соседний стул.
Несколько секунд они оба молчали.
Не неловко.Просто спокойно. Больничная тишина будто делала людей честнее.
— Как она? — тихо спросил он.
Аня посмотрела на бабушку. И впервые за день ответила абсолютно честно:
— Мне страшно.
Голос прозвучал тихо.
Почти по-детски.
Макс слегка нахмурился, но ничего не сказал сразу. Только медленно кивнул. Как будто понимал. Аня опустила взгляд в стакан с кофе.
— Я всё время думала, что она просто... сильная. Что с ней ничего не может случиться.
Горло снова неприятно сжалось.
— А сегодня я впервые увидела, что она стареет.
Последние слова дались тяжелее всего.
Макс долго молчал. Потом тихо сказал:
— Наверное, в какой-то момент мы все впервые понимаем это про родителей или бабушек с дедушками.
Аня нервно усмехнулась.
— Ненавижу этот момент.
Он слегка улыбнулся уголком губ, но глаза всё равно оставались серьёзными. За окном уже начинало темнеть.
Больница постепенно становилась ещё тише. Где-то в коридоре приглушённо разговаривали медсёстры, иногда хлопала дверь палаты, но всё остальное словно замедлилось.
Аня сделала глоток кофе.
Тёплый.
Горький.
Настоящий.
И впервые за долгое время почувствовала себя не на Олимпиаде, не в центре какого-то огромного мира, а просто обычной девочкой, сидящей рядом с человеком, которого она чуть не потеряла.
⸻
Поздно вечером Макс отвёз её в маленькую гостиницу возле больницы.
Она почти не помнила дорогу.
Только свет фонарей на мокром снегу и собственную усталость, которая будто проникла уже под кожу.
Номер был крошечным.
Старые светлые стены.
Одна кровать.
Маленький телевизор напротив.
Чайник у окна.
Тихо. Слишком тихо после Олимпийской деревни.
Аня медленно сняла куртку и села на край кровати. Телефон лежал рядом.
Экран молчал.
Она не открывала сообщения от Ильи весь день.Не могла. Потому что боялась:
стоит только увидеть его имя —
и всё снова начнёт болеть так, как вчера ночью.
Она тяжело выдохнула и потянулась к пульту от телевизора. Просто чтобы разбавить тишину.
Экран загорелся почти сразу.
Спортивный канал.
Олимпиада.
Сердце мгновенно сжалось.
На экране показывали вечернюю тренировку перед произвольной программой.
Лёд.
Арена.
Комментаторы.
А потом камера резко поймала его.
Илья.
Аня замерла.
Он стоял у бортика в чёрной олимпийской куртке, слушая тренера, но выглядел... не так.
Не как обычно.
Даже через экран было видно:
что-то сломалось.
Он выглядел уставшим.
Опустошённым.
Потерянным.
Совсем не похожим на человека, которого весь мир сейчас называл главным фаворитом Олимпиады.
Камера показала его лицо крупнее. И у Ани внутри снова всё болезненно сжалось. Потому что она слишком хорошо знала этот взгляд.
Так он выглядел только в моменты, когда ему было по-настоящему плохо.
Комментатор что-то говорил про давление, ожидания и борьбу за золото, но Аня уже почти не слышала слов. Она просто смотрела на него.
И понимала одну ужасную вещь:
несмотря ни на что —
какая-то часть её всё ещё продолжала искать его взгляд первой.
Аня резко выключила телевизор. Комната сразу погрузилась в тишину. Только снег за окном продолжал медленно падать в темноте.
Она долго сидела неподвижно, сжимая пульт в руках.
В этот момент она поняла:
от любви не становится легче только потому, что ты ушёл.