Не беги от боли в лёд
POV: Илья
Номер встретил его тишиной.
Не той спокойной тишиной, которая иногда бывает ранним утром перед тренировками. Не той уютной, когда кто-то ещё спит рядом.
Нет.
Эта тишина была пустой.
Мёртвой.
Илья закрыл дверь за собой и несколько секунд просто стоял на месте, не двигаясь. После тренировки тело ныло от усталости, глаза жгло от недосыпа, а в голове всё ещё шумел лёд — лезвия, музыка, голоса тренеров.
Но всё это исчезло сразу, как только он посмотрел на комнату.
Она действительно уехала.
Не потому что в номере было пусто.
А потому что он впервые увидел:
её больше нет здесь.
Исчезли мелочи, которые раньше он даже не замечал.
У зеркала больше не стояла её косметичка.
На кресле не висела куртка.
На тумбочке не лежали её заколки.
Даже воздух будто стал другим.
Холоднее.
Илья медленно поставил сумку у стены.
Внутри снова неприятно кольнуло.
Раньше он никогда не понимал, как сильно человек может заполнить собой пространство просто тем, что существует рядом.
Аня делала это незаметно.
Своим смехом.
Своими вещами, разбросанными по номеру.
Тем, как постоянно включала какую-то музыку по утрам.
Тем, как садилась на кровать и болтала ногами, пока он собирался на тренировку.
Теперь номер снова выглядел как обычной гостиничный номер.
Без жизни.
Он медленно подошёл к столу.
И замер.
Возле чайника стоял синнабон.
Полуразвернутый. Наверное, тот самый, который она купила ещё вчера утром.
Илья несколько секунд просто смотрел на него.
Потом тихо, почти болезненно усмехнулся.
Конечно. Этот дурацкий синнабон.
Она таскала их ему постоянно, хотя тренеры ворчали из-за сахара.
"Для морального здоровья спортсмена", — всегда говорила она совершенно серьёзно.
Господи.
Он резко отвернулся. В груди снова стало тяжело.
Телефон в кармане резко завибрировал.
Сердце тут же дёрнулось.
Илья достал его слишком быстро.
Но это была не она.
Эмбер.
Он открыл чат. Там было лишь одно сообщение.
"Она уже в самолёте."
Всё.
Ничего больше.
И почему-то именно эти четыре слова окончательно добили его.
Самолёт.
Значит, уже поздно.
Не "гуляет по Милану".
Не "сидит где-то".
Не "может вернуться".
Она правда улетела.
Илья медленно сел на край кровати.
Внутри стало как-то пусто и тихо одновременно. Даже странно. Будто организм наконец перестал сопротивляться и просто принял удар.
Он опустил голову, сжав телефон в ладони.
Перед глазами снова всплыло:
Аня в аэропорту.
Одна.
С заплаканными глазами.
Улетающая домой.
Из-за него.
Он резко провёл рукой по лицу.
Нет.
Не думать.
Надо было собираться дальше. Через несколько часов снова лёд. Тренировка. Интервью. Камеры. Олимпиада продолжала жить так, будто ничего не случилось.
А он больше не понимал, как в неё вписаться.
В дверь тихо постучали. Илья даже не сразу отреагировал. Стук повторился.
— Илья?
Мама.
Он тяжело выдохнул.
— Открыто.
Дверь медленно приоткрылась.
Татьяна осторожно вошла внутрь и сразу остановилась, увидев его лицо.
Илья впервые заметил, насколько уставшей выглядела она сама. Наверное, тоже не спала.
Несколько секунд они просто молчали.
Потом её взгляд скользнул по комнате.
Пустой. Слишком пустой. Она тихо закрыла дверь за собой.
— Ты был на тренировке?
Илья кивнул.
— И как?
Он нервно усмехнулся.
— Ужасно.
Мама ничего не ответила. Только медленно подошла ближе и села рядом. И от этого простого движения внутри снова что-то опасно дрогнуло. Потому что последние сутки он держался только на адреналине.
А сейчас сил почти не осталось.
— Она улетела, да? — тихо спросила мама.
Он смотрел в пол несколько секунд.
Потом кивнул.
Татьяна прикрыла глаза.
— Господи...
Илья резко встал. Он больше не мог сидеть спокойно. Начал ходить по комнате, нервно проводя рукой по волосам.
— Я всё испортил.
Голос прозвучал хрипло. Сломанно.
Мама подняла взгляд.
— Илья—
— Нет, правда! — он нервно усмехнулся. — Всё просто... закончилось за один вечер.
В груди снова стало тяжело.
Он остановился у окна. Милан днём выглядел слишком ярким. Солнечным. Живым.
Ненавижу.
Он впервые за долгое время почувствовал почти злость на весь этот город. На Олимпиаду. На лёд. На всё.
Потому что пока весь мир радовался его прокатам, он потерял единственного человека, рядом с которым вообще чувствовал себя настоящим.
— Она не отвечает мне.
Тихо. Почти как признание.
Татьяна долго молчала. Потом сказала очень осторожно:
— Илья... ты поступил неправильно.
Он закрыл глаза.
Больно.
Но он уже знал это.
— Я знаю.
Голос дрогнул.
— Я знаю, мам.
Татьяна несколько секунд просто смотрела на сына. Спокойно. Без злости. И почему-то именно это было хуже всего.
Если бы она начала кричать, если бы сказала, что он идиот, что всё испортил, — было бы легче. Потому что тогда можно было бы защищаться. Спорить. Злиться в ответ.
Но она не кричала. Она только смотрела на него так, будто ей было больно за них обоих.
Илья снова отвернулся к окну. Внизу шумел Олимпийский Милан. Люди шли по улице с флагами, кто-то фотографировался у баннеров, журналисты толпились у входа в отель. Весь мир продолжал видеть в нём счастливого фаворита Олимпиады.
Какая ирония.
— Ты ел хоть что-нибудь? — тихо спросила Татьяна.
Илья нервно усмехнулся.
— Не помню.
Она тяжело выдохнула и поднялась с кровати.
— Сядь.
— Мам, я не—
— Илья.
Этот тон он знал с детства.
Спокойный. Но такой, которому невозможно было сопротивляться.
Он всё-таки медленно сел обратно. Татьяна подошла к столику, открыла пакет с синнабоном и ненадолго замерла. Её взгляд сразу стал мягче.
— Она купила?
Илья кивнул. В груди снова неприятно кольнуло.
Татьяна осторожно поставила коробку обратно, будто это было что-то хрупкое.
— Она очень тебя любила.
Любила.
Прошедшее время ударило мгновенно.
Илья резко поднял голову.
— Не говори так.
Голос прозвучал почти резко. Татьяна тут же посмотрела на него. Он тяжело сглотнул.
— Пожалуйста.
Потому что если даже мама уже говорит "любила"... значит всё действительно кончилось.
Татьяна медленно села рядом.
— Я не думаю, что её чувства исчезли за одну ночь, Илья.
Он горько усмехнулся.
— Тогда почему она ушла?
— Потому что ей больно.
Очень просто.
Очень честно.
И от этого ещё хуже.
Илья опустил голову, сцепив руки в замок.
Пальцы дрожали.
— Я правда хотел сказать ей.
Татьяна молчала.
— После проката. Я хотел после проката всё рассказать... я думал... — он нервно провёл рукой по лицу. — Я не знаю, о чём я вообще думал.
Он замолчал.
Потому что теперь, спустя ночь, всё выглядело ужасно. Эгоистично. Жалко.
Он просто испугался.
Испугался, что она уедет раньше произвольной.
Испугался остаться один.
Испугался выйти на лёд без её взгляда.
И теперь именно это и произошло.
Татьяна смотрела на него внимательно.
— Ты любишь её?
Он даже не задумался.
— Да.
Сразу. Без паузы. И впервые за всё время это слово не испугало его. Потому что терять оказалось страшнее, чем признавать.
Татьяна слегка прикрыла глаза и тихо кивнула, будто давно уже знала ответ.
— Тогда тебе придётся принять одну вещь.
Илья поднял взгляд.
— Какую?
Она помолчала секунду.
— Иногда люди, которых мы любим, всё равно уходят, если мы делаем им слишком больно.
В комнате стало очень тихо. Настолько, что было слышно, как где-то в коридоре проехала тележка уборщицы.
Илья почувствовал, как внутри снова начинает ломать. Потому что именно этого он боялся больше всего.
Что она не вернётся.
Не через день.
Не через неделю.
Никогда.
Он резко встал и отошёл к окну. Не потому что злился. Просто не хотел, чтобы мама видела его лицо сейчас.
— Я не смогу выйти завтра на лёд.
Тихо. Почти шёпотом. Но Татьяна услышала.
— Сможешь.
— Нет.
Он покачал головой и нервно усмехнулся.
— Ты не понимаешь. Я... я вообще не чувствую ничего, кроме этого.
Он ударил ладонью себе в грудь.
— У меня будто всё внутри разваливается.
Татьяна долго молчала. Потом тихо сказала:
— И всё равно ты выйдешь.
Илья закрыл глаза.
Конечно выйдет.
Потому что другого варианта не существовало.
Он с пяти лет жил по одному правилу:
что бы ни происходило — ты выходишь на лёд.
Больной.
Уставший.
Разбитый.
Неважно.
Ты выходишь.
И именно сейчас это правило вдруг показалось ему жестоким.
Телефон снова завибрировал.
Они оба одновременно посмотрели на экран.
Сердце Ильи резко ударило сильнее.
Аня?
Нет.
Тренер.
"Через час пресс-конференция."
Илья тихо рассмеялся. Без радости.
Почти истерично.
— Конечно.
Татьяна нахмурилась.
— Илья...
— Нет, это просто смешно.
Он провёл рукой по волосам.
— Они хотят, чтобы я сейчас сидел и рассказывал, как мечтаю о золоте Олимпиады.
Голос начал срываться.
— А я даже не знаю, как дышать нормально.
Татьяна медленно поднялась и подошла ближе.
— Посмотри на меня.
Он не сразу, но всё-таки повернулся.
И тогда она впервые за весь разговор осторожно коснулась его лица ладонью — так, как делала ещё в детстве после плохих прокатов.
— Ты сейчас не обязан быть идеальным.
Эти слова ударили неожиданно сильно.
Потому что всю жизнь вокруг него существовало только:
идеально,
ещё лучше,
ещё чище,
ещё выше.
А сейчас он чувствовал себя человеком, который разрушил самое важное в своей жизни.
И никакие четверные не могли это исправить.
Татьяна мягко убрала волосы с его лба.
— Но ты обязан пережить это правильно.
Он смотрел на неё молча.
— Не беги от боли в лёд, Илья.
Сердце болезненно сжалось.
Потому что именно это он собирался сделать. Именно так делал всегда.
Когда страшно — тренируйся.
Когда плохо — прыгай.
Когда внутри пусто — катайся до изнеможения.
Только вот впервые лёд не спасал.
И это пугало сильнее всего.
_____
После ухода Татьяны номер снова стал тихим.
Но теперь эта тишина ощущалась иначе.
Тяжелее.
Илья стоял у окна ещё несколько минут, глядя куда-то вниз, на улицу, но почти ничего не видел. Мысли путались. Внутри всё было каким-то рваным, нестабильным.
Не беги от боли в лёд.
Он нервно усмехнулся.
Слишком поздно.
Лёд был единственным местом, куда он вообще умел убегать.
Телефон снова завибрировал. На этот раз сообщений было сразу несколько.
Групповой чат команды.
Кто-то скинул мем про Олимпиаду. Потом видео с тренировки. Потом Алиса написала:
"Сегодня ужин в 7? Или все слишком нервные?"
Эндрю ответил почти сразу:
"Малинин нервный всегда."
Обычно Илья бы что-нибудь написал в ответ.
Что-нибудь язвительное. Но сейчас он просто смотрел на экран, чувствуя странную отстранённость. Как будто это всё происходило уже не с ним.
Он вышел из чата и снова автоматически открыл диалог с Аней.
Ничего.
Последнее сообщение всё так же висело доставленным.
"Я знаю, что ты ненавидишь меня сейчас. Но пожалуйста... просто ответь."
Он долго смотрел на экран.
Потом вдруг нажал на её фотографию профиля.
Господи.
Илья резко заблокировал телефон и отбросил его на кровать.
Нельзя.
Иначе он просто сойдёт с ума.
Он быстро натянул олимпийскую куртку и вышел из номера. Коридоры отеля были полны людей.
Тренеры.
Спортсмены.
Журналисты с аккредитациями.
Кто-то улыбался ему, кто-то желал удачи перед произвольной, кто-то просил фото.
Илья автоматически кивал. Улыбался.
Говорил "спасибо". Будто тело всё ещё знало, как играть роль Ильи Малинина. Главного фаворита Олимпиады. Только внутри уже почти ничего не осталось.
Когда двери лифта открылись внизу, шум сразу ударил сильнее. В холле было полно людей.
Телевизоры крутили олимпийские новости. Где-то щёлкали камеры. Несколько журналистов стояли у входа, обсуждая что-то между собой.
Илья почти прошёл мимо, когда услышал своё имя.
— Малинин!
Он обернулся автоматически. Журналистка уже шла к нему с микрофоном.
— Илья, пару слов о завтрашней произвольной? Весь мир ждёт вашу битву за золото с Юмой—
— Не сейчас, — тихо сказал он и пошёл дальше.
Она явно растерялась. Обычно он никогда так не отвечал.
На улице было прохладно. После духоты отеля воздух показался почти ледяным. Машина команды должна была приехать через несколько минут, но Илья вдруг понял, что не хочет ни с кем ехать.
Не хочет разговоров.
Не хочет взглядов.
Не хочет Олимпиаду вообще.
Он пошёл пешком. Сам не понимая куда.
Милан жил своей жизнью. Люди сидели в кафе, фотографировались, смеялись, обсуждали соревнования. В витринах спортивных магазинов висели олимпийские плакаты. На одном из огромных экранов возле площади снова шёл повтор короткой программы.
Его программы.
Толпа возле экрана зааплодировала, когда он приземлил четверной.
Илья остановился. Смотрел на самого себя со стороны.
Улыбка.
Уверенность.
Сальто.
Тот человек на экране выглядел счастливым.
И это казалось почти жутким. Потому что всего через несколько часов после этого проката он сидел на полу номера и умолял девушку не уходить.
— Это же Малинин?
Кто-то рядом резко зашептался. Илья быстро опустил голову и пошёл дальше. Сердце неприятно колотилось. Он чувствовал себя человеком, который случайно оказался внутри чужой жизни.
Через какое-то время телефон снова завибрировал.
Тренер.
"Ты где?"
Илья закрыл глаза.
Чёрт. Он совсем забыл про прессу.
Быстро напечатал:
"Иду."
И почти сразу получил ответ:
"Соберись."
Соберись.
Как будто всё было так просто.
Он медленно выдохнул и развернулся обратно к арене. Чем ближе он подходил к олимпийскому комплексу, тем громче становился шум.
Музыка.
Люди.
Камеры.
Баннеры.
Олимпиада будто жила отдельно от человеческих трагедий.
Ей было всё равно, кто плакал ночью.
Кто потерял кого. Она продолжала сиять.
Когда Илья вошёл внутрь медиа-зоны, шум ударил почти физически.
Журналисты.
Фотографы.
Свет.
Он увидел тренера почти сразу. Тот выглядел раздражённым.
— Где тебя носит?
— Гулял.
Тренер тяжело выдохнул. Потом внимательно посмотрел на него. Слишком внимательно.
— Ты вообще спал?
Илья промолчал. Этого хватило.
— Господи...
Тренер провёл рукой по лицу.
— Илья, послушай меня сейчас очень внимательно. Что бы у тебя ни происходило — не ломай себе голову перед произвольной. Понял?
Проблема была в том, что "не ломать голову" уже не получалось.
Она уже была сломана.
Полностью.
— Я понял, — тихо сказал он.
Но даже сам не поверил своему голосу.
Потому что впервые в жизни лёд перестал быть главным. И он совершенно не понимал, как теперь на него выходить.
_____
К вечеру Олимпийская деревня снова ожила.
Чем ближе был день произвольной программы, тем больше напряжения чувствовалось вокруг. В коридорах постоянно мелькали спортсмены, тренеры, журналисты. Кто-то нервно повторял программы под музыку в наушниках, кто-то смеялся слишком громко — так, как смеются люди, пытаясь скрыть собственный страх.
Илья чувствовал себя среди этого мира чужим.
Он сидел за столом в общей зоне американской команды, почти не трогая еду. Перед ним давно остыл рис с курицей, бутылка воды стояла закрытой.
Рядом Эндрю что-то рассказывал про тренировку хоккеистов, Максим спорил с кем-то о музыке для показательных, Алиса листала телефон.
Обычный вечер Олимпиады.
Только Илья почти ничего не слышал.
Он сидел, опустив взгляд в стол, и время от времени машинально проверял телефон.
Пусто.
Ничего.
Ни сообщения.
Ни реакции.
Ни "доставлено".
Будто Аня исчезла полностью.
— Эй.
Он поднял голову. Эндрю смотрел на него нахмурившись.
— Ты вообще с нами?
— А?
— Я говорю, ты выглядишь как человек, которого сейчас стошнит.
Максим тихо фыркнул.
— Его завтра стошнит четверными.
Обычно Илья бы закатил глаза или кинул что-то в ответ. Сегодня он только слабо усмехнулся.
И этого хватило, чтобы за столом на секунду стало тихо.
Потому что все заметили:
что-то не так.
Алиса медленно отложила телефон.
— Как ты?
Очень осторожно. Слишком осторожно.
Илья почувствовал, как внутри снова неприятно кольнуло.
Все знали.
Конечно знали. Олимпийская деревня жила слухами быстрее любого интернета.
Он отвёл взгляд.
— Нормально.
Ложь прозвучала настолько плохо, что даже он сам это понял. Эндрю тяжело выдохнул и откинулся на спинку стула.
— Малинин, ты буквально выглядишь как призрак.
— Спасибо, — тихо сказал Илья.
— Это был не комплимент.
Несколько секунд снова стояла тишина.
Потом Алиса всё-таки тихо спросила:
— Она долетела?
Илья замер.
Вопрос ударил неожиданно сильно.
Потому что он не знал.
Он вообще ничего не знал.
Добралась ли она.
Плачет ли.
Увиделась ли уже с бабушкой.
Он даже не знал, в каком она сейчас городе.
— Не знаю, — честно сказал он.
Алиса слегка нахмурилась. Но ничего больше не спросила. И за это он был благодарен.
Потому что если бы сейчас кто-то начал говорить про Аню дольше — он бы просто вышел.
Через какое-то время разговоры за столом снова продолжились, но Илья окончательно перестал слушать.
Шум голосов смешался в один фон.
Он снова открыл телефон. Чат.
Последнее сообщение всё ещё висело без ответа.
В груди медленно разрасталось что-то тяжёлое и очень холодное.
Уже не паника.
Хуже.
Осознание.
Она действительно может больше не написать.
Никогда.
Илья резко поднялся из-за стола.
— Ты куда? — тут же спросил Эндрю.
— Покатаюсь.
Максим посмотрел на часы.
— Сейчас почти одиннадцать.
— И что?
Никто не ответил.
Потому что все знали:
если Илья Малинин говорит, что хочет на лёд — его уже не остановить.
Он вышел из столовой, почти не чувствуя взглядов за спиной.
Олимпийская арена ночью была совсем другой.
Тихой.
Пустой.
Без камер.
Без музыки.
Без криков.
Только длинные коридоры и холодный свет ламп.
Лёд дали ему почти без вопросов. Тренеры уже давно привыкли к его странным ночным тренировкам перед важными стартами.
Но сегодня всё ощущалось иначе. Когда Илья вышел к пустой арене, внутри что-то болезненно сжалось.
Трибуны были тёмными.
Пустыми.
Огромными.
Он медленно подошёл к бортику и несколько секунд просто стоял, глядя на лёд.
Обычно этот момент успокаивал.
Всегда.
Лёд был единственным местом, где всё вставало на свои места. Но сейчас даже здесь внутри было слишком шумно.
Он медленно зашнуровал коньки и вышел на лёд. Холод сразу прошёл через тело.
Первый круг. Потом второй. Лезвия привычно резали лёд. Только сердце всё равно билось неправильно.
Илья разогнался сильнее.
Прыжок... Чисто. Ещё один... Тоже.
Но внутри — ничего. Никакого облегчения.
Никакой привычной ясности.
Только пустота.
Он резко остановился посреди катка, тяжело дыша. И впервые за много лет подумал:
а если я больше не могу?
Телефон остался лежать у бортика.
Экран был тёмным.Без новых сообщений.
Илья снова разогнался. Сильнее. Быстрее.
Как будто пытался убежать от собственных мыслей.
Заход на четверной... Толчок. Воздух.
И в последний момент перед приземлением в голове вспыхнуло:
завтра её не будет.
Лезвие сорвалось.
Падение оказалось жёстким. Спина резко ударилась о лёд, воздух выбило из лёгких.
Обычно он бы уже поднялся.
Сразу.
Автоматически.
Но сейчас...
Он остался лежать.
Арена была абсолютно тихой. Только где-то высоко под потолком гудели лампы.
Илья смотрел вверх, тяжело дыша. Холод медленно проходил через спину. Перед глазами снова появилась Аня.
На трибунах.
У бортика.
Смеющаяся.
Кричащая после его прыжков.
И потом —
уходящая.
Ты уже потерял меня.
Он закрыл глаза.
Завтра её действительно не будет на трибунах.
И от этой мысли впервые за всю жизнь подниматься со льда ему почему-то больше не хотелось.