Есть вещи, которые невозможно выиграть обратно
POV: Илья
Дверь закрылась слишком тихо.
Не хлопнула.
Не ударилась о косяк.
Не оставила после себя громкого звука, за который можно было бы зацепиться.
Она просто закрылась.
Илья остался сидеть на полу, глядя на то место, где секунду назад стояла Аня.
Сначала он даже не понял, что она действительно ушла.
Ему казалось, что сейчас дверь снова откроется. Что она вернётся. Что это была пауза, злость, секундный порыв. Что она выйдет в коридор, постоит там, выдохнет, а потом всё-таки вернётся обратно.
Но дверь не открывалась.
В номере стало тихо.
Слишком тихо.
Ещё час назад здесь был смех. Шампанское. Её голос. Она лежала на кровати, закрывая лицо ладонями от смеха, а он смотрел на неё и думал, что, возможно, впервые за долгое время счастлив так, что даже страшно.
Теперь на кровати лежали разбросанные вещи.
На тумбочке стояли два бокала.
Один почти пустой.
Другой нетронутый.
На полу валялась её резинка для волос.
Илья смотрел на неё долго, совершенно неподвижно.
Маленькая чёрная резинка.
Глупая, обычная вещь.
Но почему-то именно она сделала всё настоящим.
Она ушла.
Он медленно провёл рукой по лицу.
Пальцы были холодными. Руки всё ещё дрожали. Он хотел встать, но тело будто не слушалось. Будто весь адреналин, который держал его последние дни, внезапно исчез, оставив после себя только пустоту.
Он попытался вдохнуть.
Не получилось.
Грудь сдавило так, будто кто-то положил на неё огромный камень.
— Чёрт... — выдохнул он.
Голос прозвучал чужим.
Хриплым.
Он поднялся не сразу. Сначала просто сидел у двери, уткнувшись взглядом в пол. Где-то в коридоре прошли люди, кто-то тихо рассмеялся, хлопнула дверь лифта.
Жизнь продолжалась.
Это показалось почти оскорбительным.
Как она могла продолжаться?
Он наконец заставил себя подняться. Ноги были ватными. Он прошёл к кровати, но не сел. Остановился посреди комнаты, не зная, что делать.
Звонить?
Бежать?
Искать её?
Он резко схватил телефон со стола.
Открыл её контакт.
Палец завис над кнопкой вызова.
И не нажал.
Она сказала, что не хочет его видеть.
Она сказала: ты уже потерял меня.
Он закрыл глаза.
Эти слова снова ударили, как будто она произнесла их прямо сейчас.
Илья всё-таки нажал вызов.
Гудки пошли сразу.
Один.
Второй.
Третий.
Она не ответила.
Он позвонил снова.
И снова.
На четвёртый раз вызов оборвался почти сразу.
Она сбросила.
Он застыл.
Смотрел на экран, на её имя, на маленькую фотографию в чате, где она смеялась в Милане с мороженым в руке.
Он сам сделал это фото.
Она тогда испачкала нос мороженым, а потом полчаса спорила, что это был не её косяк, а «слишком агрессивное джелато».
Тогда ему казалось, что это будет одна из тех фотографий, которые остаются в телефоне навсегда. Глупая, живая, счастливая.
Он сел на край кровати.
Он открыл их чат и начал печатать:
Аня, пожалуйста, ответь.
Удалил.
Написал снова:
Я должен был сказать тебе. Прости.
Удалил.
Пальцы не слушались.
Любые слова казались неправильными.
Слишком маленькими.
Слишком поздними.
Он бросил телефон на кровать и резко встал. Прошёлся по комнате. Потом снова сел. Потом снова встал.
Внутри было что-то дикое, беспомощное.
Он привык к страху.
Знал страх перед стартом.
Знал страх перед прыжком.
Знал страх перед падением.
Но этот страх был другим.
На льду всегда было действие. Если страшно — разгоняйся. Если сомневаешься — прыгай. Если упал — вставай.
А здесь...
Здесь он не мог сделать ничего.
Он посмотрел на дверь.
Может быть, она ещё внизу.
Может быть, ещё не уехала.
Он резко схватил куртку, выбежал в коридор, почти не закрыв номер.
Лифт ехал слишком долго.
Он нажимал кнопку снова и снова, хотя понимал, что это ничего не изменит.
Когда двери наконец открылись, он вошёл внутрь и уставился в своё отражение в зеркальной стене.
Красные глаза.
Растрёпанные волосы.
Олимпийская аккредитация на шее.
Смешно.
Несколько часов назад его снимали камеры, кричали его имя, называли главным претендентом на золото.
А теперь он стоял в лифте босой в кроссовках, в мятой футболке, и не знал, где девушка, которую он только что потерял.
В холле было тихо.
Почти пусто.
Он быстро подошёл к выходу, оглянулся по сторонам.
— Вы видели девушку? — спросил он у ночного администратора. Голос прозвучал слишком резко. — Шатенка, с сумкой. Только что вышла.
Сотрудник отеля растерялся.
— Простите, я...
— Она вышла? — перебил Илья.
Мужчина посмотрел в сторону дверей.
— Кажется, да. Несколько минут назад.
Илья сорвался к выходу.
Ночь ударила холодом.
Улица перед отелем была почти пустой. Только несколько машин у обочины, далёкий свет фонарей, мокрый асфальт, в котором отражались олимпийские баннеры.
Ани не было.
Он прошёл несколько шагов вперёд.
Оглянулся.
Никого.
— Аня! — крикнул он.
Голос разлетелся по пустой улице и исчез.
Никто не ответил.
Он сделал ещё несколько шагов, будто мог найти её просто силой желания.
Но Милан был огромным.
Ночным.
Чужим.
И она уже могла быть где угодно.
Он достал телефон и снова позвонил.
Вызов пошёл. Потом оборвался.
Он сжал телефон так сильно, что заболели пальцы.
Она не хотела говорить.
Он медленно опустил руку.
И только тогда по-настоящему понял.
Это не пауза.
Не ссора.
Не момент, после которого она вернётся.
Она ушла.
Он сам довёл её до этого.
Илья вернулся в номер не помня как.
Наверное, поднялся на лифте. Наверное, открыл дверь карточкой. Наверное, вошёл.
Но всё это прошло мимо.
Он снова оказался в комнате, где всё ещё пахло её духами, шампанским и чем-то тёплым, домашним, что было только от неё.
Он подошёл к кровати.
На подушке лежала маленькая прядь её волос.
Он осторожно взял её пальцами.
И в этот момент его окончательно накрыло.
Он сел на пол рядом с кроватью, прижал руки к лицу и впервые за много лет заплакал так, что не смог остановиться.
Не красиво.
Не тихо.
Сломанно.
Его трясло.
Он пытался дышать, но каждый вдох превращался в рывок, в боль. В голове снова и снова звучали её слова.
Ты эгоист.
Вы все предали меня.
Ты уже потерял меня.
И хуже всего было то, что он не мог сказать себе, что она неправа.
Он мог оправдываться.
Мог говорить, что испугался. Что не хотел испортить ей вечер. Что не знал, как сказать. Что отец настоял. Что бабушка была в стабильном состоянии.
Но всё это ничего не меняло.
Он молчал.
А она имела право знать.
Он знал это.
Знал с первой секунды, как отец сказал ему.
И всё равно промолчал.
Илья поднял голову и посмотрел на телефон.
Экран мигнул новым уведомлением.
Не от неё.
От тренера.
Завтра сбор в 8:00. Не опаздывай.
Он тихо, почти безумно усмехнулся.
Завтра.
Конечно.
Завтра нужно было вставать.
Завтра нужно было тренироваться.
Завтра нужно было быть спортсменом.
Фаворитом.
Будущим олимпийским чемпионом.
А сейчас он сидел на полу и понимал, что всё золото мира ничего не стоит, если она действительно больше не посмотрит на него так, как раньше.
Он взял телефон и всё-таки написал.
Одно сообщение.
Пожалуйста, просто скажи, что ты в безопасности.
Он отправил.
Долго смотрел на экран.
Сообщение было доставлено.
Ответа не было.
Прошла минута.
Потом пять.
Потом десять.
Он не двигался.
Только ждал.
И впервые за всю Олимпиаду ему было совершенно всё равно, что будет завтра на льду.
Илья продолжал смотреть на экран телефона так долго, что буквы начали расплываться перед глазами.
«Доставлено».
И всё.
Ни печатает.
Ни онлайн.
Ничего.
Только эта короткая строчка, от которой внутри становилось ещё хуже.
Он не помнил, сколько просидел на полу.
Может, десять минут.
Может, час.
Время будто перестало двигаться нормально. Комната то погружалась в тишину, то снова оживала случайными звуками: где-то за стеной смеялись люди, проехал лифт, хлопнула дверь в коридоре.
Олимпиада продолжалась.
И это казалось почти жестоким.
Телефон в его руке внезапно снова загорелся.
Сердце резко ударило сильнее.
Но это снова была не Аня.
«Папа».
Илья закрыл глаза.
Несколько секунд просто смотрел на экран.
Потом всё-таки ответил.
— Да.
— Где ты? — сразу спросил отец.
Голос был спокойным, но слишком собранным. Он уже понял, что что-то случилось.
Илья медленно выдохнул.
— В номере.
— Почему ты не отвечал?
— Не слышал.
На другом конце повисла короткая пауза.
— Что произошло?
Илья сжал челюсть.
Он не хотел сейчас говорить. Ни с кем. Особенно с ним.
Но слова всё равно вырвались:
— Она узнала.
Тишина.
Потом отец тихо выдохнул.
— Чёрт...
Илья резко поднялся на ноги.
— «Чёрт»? — переспросил он с нервной усмешкой. — Серьёзно?
— Илья—
— Нет, правда? Это всё, что ты можешь сказать?
Внутри снова начала подниматься злость. Грязная, тяжёлая, перемешанная с виной и бессилием.
— Я говорил тебе, что это плохая идея!
— Я хотел защитить тебя перед прокатом.
— Защитить?!
Он почти сорвался на крик.
— Она сейчас одна ночью в чужом городе, потому что мы решили "защитить" меня!
Отец молчал.
И это только сильнее выводило из себя.
— Ты хоть понимаешь, что она теперь меня ненавидит?
— Илья, послушай—
— Нет, это ты послушай! — резко перебил он. — Ты видел её сегодня? Видел, в каком она состоянии?!
Он начал ходить по комнате, проводя рукой по волосам.
— Она думала, что бабушка не отвечает ей потому, что обиделась! А бабушка лежала в больнице!
Последние слова прозвучали хрипло.
Больно.
Отец снова тяжело выдохнул.
— Состояние стабилизировалось. Врачи—
— Мне плевать на врачей!
Он сам не ожидал, что скажет это.
Но остановиться уже не мог.
— Ей нужна была не медицинская сводка! Ей нужно было знать!
Тишина.
Долгая.
Наконец отец тихо сказал:
— Я не думал, что всё зайдёт так далеко.
Илья горько усмехнулся.
— А я думал.
Он остановился у окна.
Внизу всё ещё светились улицы Милана. Где-то вдалеке мигали огни олимпийской деревни. Машины ехали по мокрым дорогам, будто ничего в мире не изменилось.
Хотя у него внутри всё разваливалось.
— Она ушла? — спросил отец.
Илья закрыл глаза. Горло резко сжалось.
— Да.
На другом конце снова стало тихо.
— Ты знаешь, где она?
— Нет.
Это "нет" прозвучало страшнее всего.
Он действительно не знал.
Не знал, где она сейчас. С кем. Плачет ли. Добралась ли вообще куда-то.
Эта мысль начала медленно сводить с ума.
— Я найду её, — сказал отец. — Позвоню внизу, узнаю камеры—
— Не надо.
— Илья—
— Не надо! — резко повторил он.
Он провёл рукой по лицу.
— Если она не хочет меня видеть... я не могу заставить её вернуться.
Слова дались тяжело.
Почти физически.
Отец замолчал. Потом тихо сказал:
— Мне жаль.
Илья болезненно усмехнулся.
— Мне тоже.
Он сбросил звонок раньше, чем разговор продолжился. Телефон упал на кровать.
Комната снова стала тихой. Но теперь внутри этой тишины было что-то ещё.
Пустота.
Настоящая.
Он медленно сел на край кровати и впервые посмотрел на время.
02:47.
Через несколько часов нужно было вставать.
Тренировка.
Интервью.
Подготовка.
Произвольная программа.
Он посмотрел на коньки, стоящие у стены.
Белые шнурки были аккуратно завязаны. Всё готово. Всё идеально. Как будто жизнь не развалилась полчаса назад.
Илья резко отвернулся. Ему вдруг стало противно смотреть на них.
Он вспомнил, как Аня сидела утром у бортика и протягивала ему батончик, улыбаясь так, будто действительно верила, что всё будет хорошо.
Она верила ему.
А он...
Он соврал.
Даже если пытался назвать это по-другому.
Телефон снова завибрировал. На этот раз сообщение. Сердце снова болезненно дёрнулось.
Но это была мама.
"Она ответила?"
Он долго смотрел на экран. Потом написал:
"Нет."
Через несколько секунд пришёл ответ:
"Илья... она очень тебя любит."
Он почувствовал, как внутри что-то болезненно ломается.
Любит.
Любила.
Он больше даже не знал, какое слово правильное.
Потому что, когда она смотрела на него перед уходом... в её глазах было что угодно, кроме любви.
Там была усталость.
Боль.
И пустота.
Самое страшное — пустота.
Лучше бы она кричала.
Лучше бы ненавидела.
Но эта пустота...
Она выглядела как конец.
Илья медленно лёг на кровать поверх одеяла.
На её сторону.
Там всё ещё пахло ей.
Он закрыл глаза.
И впервые за долгое время ему стало по-настоящему страшно не за прокат.
А за то, что завтра, выйдя на лёд, он больше не найдёт её взглядом среди трибун.
Номер снова погрузился в тишину.
Телефон лежал рядом.
Без новых сообщений.
Он уже перестал проверять каждые десять секунд. Теперь просто смотрел на экран иногда, почти машинально, словно надеялся, что тот сам загорится.
Но ничего не происходило.
В какой-то момент он поднял взгляд.
И увидел её толстовку.
Ту самую серую толстовку, которую она постоянно забирала у него, потому что «в ней удобнее смотреть тренировки».
Она всё ещё лежала на кресле. Слегка смятая.
Будто Аня просто вышла на пару минут и сейчас вернётся обратно.
Илья медленно поднялся. Взял её в руки.
Ткань всё ещё пахла её духами и чем-то сладким — кажется, тем самым шампунем, который она брала с собой в Милан.
Он закрыл глаза.
И именно тогда воспоминание ударило слишком резко.
«Я люблю тебя.»
Её голос.
Тихий.
Нервный.
Перед самым выходом на лёд.
Он резко открыл глаза.
Сердце сжалось так сильно, что стало больно.
Боже.
Он так и не ответил тогда.
Тогда ему казалось, что времени ещё много.
Что после проката он скажет это нормально. Не на эмоциях. Не между дверью и стартом.
Он хотел вернуться после льда, обнять её, засмеяться и наконец сказать это так, как должен был сказать давно.
По-настоящему.
Без страха.
Без вечного «потом».
А теперь...
Теперь её не было.
Илья медленно сел обратно на кровать, всё ещё держа толстовку в руках.
В голове снова всплыл тот момент.
Она стояла у двери.
Такая красивая, взволнованная, с немного дрожащими глазами.
«Я люблю тебя.»
А он просто кивнул.
Господи.
Он резко закрыл лицо ладонью.
— Какой же я идиот... — хрипло прошептал он.
Внутри всё скручивало от осознания.
Она наверняка подумала, что он не любит её в ответ. Что он сказал это в ответ, только чтобы она осталась ради его медали. Что промолчал тогда потому, что не чувствует того же.
Хотя правда была совсем другой.
Правда была в том, что Илья боялся этих слов слишком сильно.
Потому что рядом с ней всё становилось настоящим.
Не как на льду.
Не как на Олимпиаде.
Там он умел контролировать себя.
А рядом с Аней — нет.
Он любил её так сильно, что это пугало.
Любил в мелочах.
В том, как она кусала губу, когда нервничала.
В том, как кричала громче всех после его прокатов.
В том, как засыпала у него на плече в машине.
В том, как протягивала ему батончики перед тренировкой, будто это был какой-то ритуал на удачу.
Она стала частью его жизни так незаметно, что он даже не понял, в какой момент начал искать её взглядом раньше, чем табло с оценками.
И теперь эта часть исчезла.
Из-за него.
Он снова посмотрел на телефон.
Тишина.
Никакого ответа.
Только фотографии в чате.
Илья почувствовал, как внутри снова начинает ломать. Слишком много воспоминаний. Слишком много её.
Он медленно открыл их переписку и начал листать вверх.
Фотографии.
Кружочки.
Глупые сообщения.
«удачи на тренировке!!!»
«я купила нам синнабон»
«если ты снова не поешь я тебя убью»
Он улыбнулся.
И тут же улыбка исчезла.
Потому что внезапно пришла мысль, от которой стало почти физически плохо.
А что, если это всё?
Не ссора.
Не пауза.
А конец.
Настоящий.
И он больше никогда не услышит её голос вот так — рядом. Никогда не увидит, как она сидит на трибунах, поджав ноги под себя. Никогда не почувствует, как она обнимает его перед выходом на лёд.
Никогда.
Эта мысль оказалась страшнее проигрыша.
Страшнее Олимпиады.
Страшнее всего.
И впервые за всю жизнь Илья Малинин понял одну ужасную вещь.
Есть вещи, которые невозможно выиграть обратно.
_____
Он так и не уснул.
Может быть, проваливался куда-то на несколько минут — в тяжёлое, рваное забытьё, после которого сердце каждый раз резко дёргалось, будто он падал с высоты. Но настоящего сна не было.
Только темнота. И мысли. Одни и те же.
Снова. И снова.
04:12.
05:03.
06:41.
Цифры на электронных часах менялись медленно, почти издевательски.
Илья лежал на спине, глядя в потолок. Глаза жгло от усталости, но стоило их закрыть — перед ним сразу появлялась Аня.
Заплаканная.
Смотрящая на него так, будто он действительно её предал.
«Ты уже потерял меня.»
Эта мысль пронизала его как впервые.
Он резко сел на кровати и провёл руками по лицу. Дышать снова стало тяжело. Телефон лежал рядом на столе. Без новых сообщений.
Он проверял каждые несколько минут.
Как идиот. Хотя уже понимал: если бы она захотела ответить — давно бы ответила.
В 7:15 пришло сообщение от тренера:
"Лёд через сорок минут."
Илья долго смотрел на экран.
Потом коротко ответил:
"Буду."
Пальцы двигались автоматически.
Тело — тоже. Он пошёл в душ, почти не чувствуя горячей воды. Натянул спортивный костюм. Расчесал волосы. Проверил сумку.
Всё привычно. Отточено.
Как будто его жизнь всё ещё была нормальной.
Но внутри не осталось ничего стабильного.
Он спустился вниз около восьми.
Холл уже жил олимпийской жизнью. Кто-то из спортсменов пил кофе, журналисты снова мелькали у входа, сотрудники команд переговаривались между собой.
Шум. Движение. Обычное олимпийское утро.
Илья впервые в жизни чувствовал себя среди этого чужим.
— Илья!
Он поднял голову. Тренер стоял у выхода, держа в руках планшет.
— Ты в порядке?
Вопрос прозвучал быстро. Почти автоматически. Но взгляд был внимательным.
Слишком внимательным.
Илья кивнул.
— Да.
Ложь.
Тренер несколько секунд смотрел на него.
Потом всё-таки сказал:
— Сегодня без перегрузок. Нам нужен чистый прокат, а не геройство на тренировке. Понял?
Илья снова кивнул. Он почти не слышал слов.
В машине до арены было тихо.
Обычно перед важными стартами он слушал музыку. Или просматривал программу в голове. Или шутил с командой, пытаясь снять напряжение.
Сегодня он просто смотрел в окно.
Милан был серым. После ночного дождя улицы блестели, люди спешили по своим делам, кто-то фотографировался у олимпийских баннеров.
Обычный день.
Для всех, кроме него.
Телефон снова оказался в руках почти автоматически. Чат с Аней был открыт.
Последнее сообщение так и было без ответа.
Он долго смотрел на экран.
Потом всё-таки написал ещё одно.
"Я знаю, что ты ненавидишь меня сейчас. Но пожалуйста... просто ответь."
Отправил. И сразу пожалел.
Слишком жалко.
Слишком поздно.
Но удалять уже не стал.
Арена встретила холодом.
Настоящим ледовым холодом, который всегда почему-то успокаивал его раньше.
Сегодня — нет.
Он вышел к тренировочному льду, и почти сразу послышались голоса.
— Малинин!
— Как настрой?
— Готов к золоту?
Он автоматически кивнул кому-то из журналистов. Улыбнулся. Даже сам не понял как. Тело работало отдельно от головы.
На льду уже катались другие спортсмены.
Юма. Спокойный, собранный, как всегда.
Несколько японских тренеров стояли у борта, что-то обсуждая.
Чуть дальше — Адам, эмоционально разговаривающий со своей командой.
Кто-то смеялся. Кто-то прыгал разогревочные тройные. Мир продолжал существовать.
Только у него внутри всё будто было под водой.
— Эй.
Илья обернулся.
Эндрю Торгашев подъехал ближе.
— Ты выглядишь ужасно.
Обычно Илья бы усмехнулся.
Ответил что-то колкое.
Сегодня не было сил.
— Спасибо.
Эндрю нахмурился.
— Ты вообще спал?
Илья промолчал.
И этого хватило.
— Чёрт... — тихо сказал Эндрю. — Всё настолько плохо?
Илья отвёл взгляд.
— Она уехала.
Несколько секунд Эндрю молчал.
Потом тихо выдохнул:
— Блин.
Без лишних вопросов.
Без "что случилось".
И почему-то именно это оказалось самым тяжёлым. Потому что теперь это звучало реально.
Она уехала.
Не "ушла".
Не "обиделась".
Уехала.
Илья резко оттолкнулся и выехал на середину льда. Музыка уже играла где-то на фоне. Кто-то заходил на прыжок. Лезвия резали лёд знакомым звуком.
Он разогнался.
Первый четверной.
Толчок.
Воздух.
И в последний момент — ошибка.
Приземление сорвалось.
Лезвие дёрнуло.
Он едва не упал, чудом удержавшись на ногах.
Тренер сразу поднял голову.
— Илья!
Он раздражённо выдохнул.
Снова.
Разгон.
Прыжок.
На этот раз чисто. Но легко не стало.
Потому что впервые за долгое время он почувствовал то, чего раньше почти никогда не было.
Страх.
Не перед прыжком. Перед выходом на лёд вообще. Потому что сегодня впервые в жизни ему было некуда смотреть после проката.
Раньше он всегда искал её.
На трибунах.
У борта.
В толпе.
Теперь там будет пусто.
И от этой мысли внутри становилось холоднее, чем от всего льда вокруг.