Тёмный рыцарь

Обратный путь во дворец прошел в тяжелом, изнуряющем молчании. Копыта коней мерно вбивались в размокшую от ночного ливня глину, а предрассветный туман укутывал верхушки вековых деревьев, превращая окрестности Лондона в призрачный замок из моих недавних кошмаров. Лестат держался в седле безупречно ровно, его профиль оставался непроницаемым, и лишь побелевшие костяшки пальцев, сжимавших поводья, выдавали его внутреннее напряжение.

Когда мы наконец миновали кованые ворота и въехали на внутренний двор, туман начал медленно рассеиваться под первыми лучами холодного солнца. Граф первым спешился и, не дожидаясь слуг, подошел к Аквилону, помогая мне сойти на землю. Его хватка на моей талии была крепкой и сухой.

​- Мы прибыли, Селестия, - произнес он, и его голос снова обрел ту самую звенящую, бархатную сталь, которая так раздражала и завораживала меня одновременно. Он проводил меня по безлюдным коридорам до самых дверей моих покоев. - Сейчас вам нужно отдохнуть и привести себя в надлежащий вид. Нам еще предстоит встретиться, но уже не в этой глуши и не при таких обстоятельствах. До скорого, Виконтесса.

Он едва заметно склонил голову - сдержанно, строго в своем репертуаре - и растворился в полумраке галереи, оставив меня наедине с подступающей паникой перед грядущей аудиенцией.

Времени на долгие размышления не было. Чтобы предстать перед королем Эдвардом, мне требовалось сбросить с себя простое крестьянское платье Марты и облачиться в наряд, соответствующий моему новому, пугающему статусу. По правилам веков, девица, чья судьба решалась на самом высшем уровне, должна была олицетворять покорность, величие и безупречный вкус, не вызывающий лишних толков у придворной камарильи.

Изабелла, уже ждавшая меня в покоях и зарёванная от страха, принялась за работу с молчаливым усердием. Спустя час я стояла перед огромным зеркалом. На мне было роскошное тяжелое платье из плотного серо-голубого шелка, чей лиф был искусно расшит серебряными нитями, жемчугом и изящным узором вдоль глубокого декольте. Пышные рукава с разрезами открывали белоснежную нижнюю рубашку, перехваченную тонкими черными лентами, а подол юбки, украшенный ромбовидной стежкой, тяжелыми складками опускался до самого пола. Напоследок бросив взгляд на свое бледное отражение, я расправила плечи и направилась к бывшему принцу, а ныне - властителю Англии.

Поход в его личные покои казался бесконечным. Гвардейцы в начищенных кирасах у резных дверей без звука расступились, скрестив алебарды и пропуская меня внутрь. Переступив порог, я замерла и вежливо, по всем канонам придворного этикета, склонилась в глубоком реверансе.

Эдвард, сидевший за массивным столом из красного дерева, устало махнул рукой - точь-в-точь как в наши старые добрые времена, когда он еще не носил тяжелую корону.
- Поднимитесь, Селестия. Формальности наедине ни к чему. Мы слишком давно знаем друг друга.

Я выпрямилась, сохраняя внешнее спокойствие.
- Прости меня, - мягко произнес Эдвард, поднимаясь из-за стола. В его глазах читалась искренняя грусть. - Прости, что не поставил тебя в известность заранее. Мое молчание было продиктовано лишь безопасностью короны и... твоей собственной. Эдриан плел интриги, которые могли уничтожить нас всех. Лестат был единственным, кто мог удержать этот баланс, и его завещание... это был высший дипломатический ход. Мне очень жаль, что тебе пришлось узнать об этом таким образом.

- Я всё понимаю, Ваше Величество, - ответила я, чеканя каждое слово с вежливой, но прохладной улыбкой. - Раз уж жребий брошен, я подпишу нужные документы.

Эдвард внимательно посмотрел на меня. Повисла тяжелая, осязаемая пауза, после чего он подошел к столу и достал из резного ларца свернутый в трубку плотный пергамент, скрепленный тяжелой сургучной печатью с королевскими лилиями.
- Присядьте, Селестия.

Он пригласил меня к столу. Текст пергамента, написанный безупречным каллиграфическим почерком, гласил:

​«Сим актом Мы, Эдвард, Божьей милостью Король, утверждаем передачу титула Виконтессы Вейн и всех сопутствующих земельных наделов в Гемпшире леди Селестии де Вальер. Настоящим признается законность брачного союза, заключенного ввиду чрезвычайных обстоятельств ради блага Короны между вышеупомянутой леди и графом Лестатом Вейном, со всеми вытекающими правами совместного владения...»

Я взяла поданное королем гусиное перо, обмакнула его в чернила и твердой рукой вывела свою подпись внизу листа, рядом с размашистым росчерком Лестата. Закончив, я подняла взгляд на монарха. Эдвард скромно, с явным облегчением улыбнулся и кивнул:
- Вы свободны, Виконтесса. Да хранит вас Господь.

​Спустя несколько часов, когда дневная суета двора улеглась, я шла по пустым галереям восточного крыла, кутаясь в тонкую шаль. Из тени одной из колонн внезапно шагнул знакомый силуэт.

​- Селестия, я искал вас, - негромко произнес Лестат.

Я заинтересовавшись запрокинула голову, чтобы посмотреть прямо в его темные, непроницаемые глаза.

- Здесь не лучшее место для разговоров, - заметил он с истинно аристократической осторожностью. - Позвольте пригласить вас пройти в покои, где нам не помешают лишние уши.

Мои комнаты были ближе всего, и мы направились туда. Когда мы переступили порог, Изабелла, сидевшая на небольшом диванчике у окна и усердно вышивавшая на полотне, мгновенно вскочила. Завидев графа, она почтительно поклонилась, едва не выронив пяльцы.
- Оставь нас, Изабелла, - мягко улыбнулась я ей. - Нам с графом нужно обсудить государственные дела.

Фрейлина почтительно ушла, тихо прикрыв за собой дубовую дверь и оставляя нас наедине.

Лестат, как всегда, не любил рубить с плеча и начал разговор издалека. Он мерил комнату шагами, рассуждая о настроениях при дворе, о выгоде нашего союза для внешней политики короля и о том, как Версаль отреагирует на официальное объявление нашего брака. Я отвечала ему в тон, искусно поддерживая эту светскую беседу, пока мы незаметно для самих себя не оказались у края моей постели.

Усталость взяла свое, и мы сели рядом друг с другом на бархатное покрывало. Лестат вальяжно поменял позу, закинув ногу на ногу и опершись ладонью о матрас. Когда все важные для государства вещи были обсуждены, между нами повисла тишина. Каждый обдумывал слова другого. Лестат явно ушел в глубокие раздумья над моей утренней идеей о снижении налогов для крестьян, а я взвешивала ту колоссальную финансовую выгоду и защиту, которую предлагал его статус.

Я повернула голову и принялась открыто рассматривать его профиль. В полумраке комнаты его аристократичный, с легкой горбинкой нос, четко очерченные бледные губы и острые скулы казались безупречным изваянием старого мастера.

- Знаешь, Милорд, - нарушила я тишину с легкой, шутливой колкостью, - за этот долгий день в твоем безупречном облике изменилось лишь одно: в твоих глазах наконец-то появилось нечто, отдаленно напоминающее человеческую задумчивость. Неужели налоги простого люда могут так сильно озадачить бессмертного графа?

Лестат ответил на мою колкость ярко поднятой бровью. Его взгляд скрестился с моим, и я тихо захихикала, прикрыв рот ладонью, как подобает воспитанной леди.

​- Вы чрезвычайно дерзки для юной особы, которая еще утром бежала от меня на неоседланном коне, Селестия, - неожиданно мягко для самого себя ответил Лестат, и в его голосе проскользнула едва уловимая нотка заигрывания. - Но должен признать, эта крестьянская прямота... идет вашему новому титулу. Она заставляет меня бодрствовать сильнее, чем лучшая кровь из королевских погребов.

Я лукаво прищурилась, решив поддразнить его в ответ и зацепиться за его же манеру речи:
- Неужели, граф? А мне казалось, что вас бодрят совсем другие вещи. Например... ночные происшествия на балконах под раскаты грома. Помнится, кто-то уверял меня, что тот... весьма глубокий поцелуй был лишь «плодом воображения бури». Так чье же воображение оказалось более пылким, ваше или мое, Милорд?

​Лестат медленно повернулся ко мне всем корпусом. На его обычно холодном лице расцвела едва заметная, но абсолютно искренняя, теплая улыбка. Он слегка покачал головой, забавляясь нашей словесной дуэлью.

​- Вы искусно переводите тему, Виконтесса, - парировал он, понизив голос до интимного полушепота, как и подобало истинным аристократам XVIII века, ведущим опасную игру за закрытыми дверями. - Однако история помнит, чьи руки первыми обхватили мою голову. Так что в вопросах безумства, дорогая Селестия... вы навсегда останетесь на шаг впереди меня.

Я откинулась назад, оперевшись локтями о бархатное покрывало, и смерила его долгим, вызывающим взглядом. Настало время прощупать почву. Мне отчаянно хотелось узнать, где заканчивается ледяное терпение этого безупречного графа и начинается живой, уязвимый мужчина.

- Вы так уверенно рассуждаете о моем безумстве, Милорд, - звонко начала я, и с каждым словом мой голос обретал обманчивую, вкрадчивую мягкость. - Но не кажется ли вам, что ваше собственное поведение далеко от идеалов? Вы запираете меня в рамки своих сухих стратегий, планируете инсценировки, подкупы крестьянок и распределение комнат так, будто покупаете породистую кобылу на ярмарке, а не берете в жены благородную леди. Вы думаете, что сковали меня подписью на королевском пергаменте? О, вы глубоко заблуждаетесь. Если я захочу, я превращу вашу размеренную, скучную графскую жизнь в сущий ад, и никакие стены вашего неприступного поместья вас не спасут. Вы будете умолять короля о разводе, едва рассветет. Так что приберегите свои покровительственные речи для фрейлин, мой драгоценный... супруг.

Последнее слово я выплюнула с особой, дерзкой издевкой. Лестат мысленно наверняка возмутился бы до глубины души - ни одна благородная девица Англии не посмела бы говорить с ним в подобном тоне, не будь мы уже официально помолвлены перед лицом короля. В силу своего возраста я выдала такую порцию чистейшей, неразбавленной дерзости, что воздух в комнате, казалось, зазвенел.

Граф застыл. Пару секунд он просто удивленно смотрел на меня, словно не веря собственным ушам. А затем... его плечи дрогнули. Лестат искренне, как никогда ранее на моей памяти, тихо рассмеялся. Этот смех был низким, бархатистым и удивительно живым.

- Какое счастье, что я бессмертен и уже мертв, Виконтесса, - отсмеявшись, ответил он, и его глаза опасно блеснули в полумраке покоев. - Иначе ваше пламенное красноречие сразило бы меня на месте быстрее, чем серебряный клинок.

​Он подался чуть вперед, его взгляд стал тяжелым, двусмысленным. Лестат принялся медленно, беззастенчиво разглядывать мое лицо - от линии волос до приоткрытых губ. Кожа горела под его взглядом, но я из последних сил держалась, чтобы не отвернуться и не показать своего смущения. Чтобы скрыть панику, я снова пошла в атаку, не боясь наказания:

​- Не смотрите на меня так, граф. Ваша извечная бледность и этот хищный прищур наводят на мысль, что вы просто слишком долго не посещали приличный обед. Если вы думаете, что я стану вашей безмолвной тенью, то вам лучше сразу заказать себе гроб поудобнее - спать в нем вам придется очень часто, прячась от моих капризов.

От такой беспардонности Лестат буквально приоткрыл рот, не в силах вымолвить ни слова. Его аристократическая спесь дала глубокую трещину. Он резко отстранился почти на метр, чтобы получше разглядеть выражение моего лица, и нахмурился, ворча совсем как уставший от юношеских выходок взрослый:

- Селестия, это уже переходит все границы. В своих выражениях вы становитесь пугающе похожи на моего непутевого брата Каюса. Та же площадная дерзость и полное отсутствие пиетета перед старшими.

Он перевел дыхание, стараясь вернуть себе сдержанный, светский тон, но в его голосе сквозило явное порицание, смешанное с забавой:

- Должен предупредить вас, леди: если вы и впредь изволите употреблять столь... просторечные и дерзкие обороты, граничащие со сквернословием, я буду вынужден предпринять крайние меры домашнего воспитания. Из уст Виконтессы подобные речи звучат как бунт против самой короны.

Я едва не задохнулась от возмущения, а внутри меня всё буквально закипело от злости. «Мы еще даже кольцами не обменялись, а этот высокомерный кровопийца уже перевоспитывать меня собрался! Напыщенный, сухой индюк!» - мысленно обзывала я его самыми последними словами, которые только знала.

Но вслух, стараясь сохранить лицо, я произнесла совершенно иное, вложив в свой звонкий голос долю явной угрозы:
- Меры воспитания, Милорд? Что ж, попробуйте. Но учтите: как только вы повернетесь ко мне спиной, я найду способ ускользнуть из вашего поместья. И в следующий раз никакой Аквилон меня не догонит, потому что я исчезну так, что даже ваши ищейки не найдут следа. Вы останетесь один в своих пустых залах, граф.

​Реакция Лестата не заставила себя ждать. Мое упоминание о новом побеге заставило его незаметно занервничать. Его расслабленная поза мгновенно изменилась: он резко подался вперед, сокращая расстояние между нами до минимума. Его длинные пальцы скользнули по покрывалу, и он властно, но аккуратно взял меня за подбородок, вынуждая повернуться к нему всем корпусом.

- Довольно угроз, Селестия, - произнес он без тени улыбки, но его голос звучал непривычно тихо, хрипло и глубоко.

​Каждое его слово вибрировало в воздухе, заставляя мое сердце совершить кульбит. Лестат медленно переместил руку, его холодные пальцы коснулись моей шеи, поднимаясь к щеке, очерчивая контур лица. Это прикосновение шло вразрез с его строгими, ледяными словами.

Я невольно загляделась на его губы. «Почему я смотрю на него? - панически ругала я себя мысленно, чувствуя, как земля уходит из-под ног. - Он же монстр, он забрал мою свободу! Но... какие же у него тонкие, идеально очерченные, бледные губы. Господи, как бы я хотела хотя бы еще раз ощутить их на себе... почувствовать этот обжигающий холод».

Лестат мгновенно заметил мой затуманенный взгляд. На его губах мелькнула торжествующая, подстрекающая усмешка. Он наклонился еще ниже - будучи значительно выше меня, он согнулся, но всё равно довлел надо мной, подавляя своей энергетикой. Я ощутила его ледяное, ментоловое дыхание на своей коже.

​- Куда же вы смотрите, леди Селестия? Что-то не так с моим лицом? - вкрадчиво, почти шепотом спросил он, видя, как я судорожно выдыхаю воздух.

Я сглотнула подступивший к горлу ком и, едва шевеля губами, ответила на его колкость коротким, провокационным шепотом прямо ему в губы:
- Вы слишком много говорите, граф... Проверьте свои слова на деле.

Этого хватило. Его глаза потемнели, превратившись в две бездонные ночи. Лестат резко перехватил мои запястья, прижимая их к постели, и его лицо оказалось в считанных сантиметрах от моего. Это было страстное, собственническое движение, полностью ломающее все его изначальные планы о «формальном браке».

- Вы невыносимы, Селестия, - выдохнул он с легким, едва уловимым надрывом в голосе, растеряв на миг свою вековую невозмутимость. - Упрямая, безрассудная, несносная девчонка, совершенно не сознающая, с каким огнем играет...

Он не дал мне договорить, оборвав мою очередную колкость на полуслове. Лестат резко подался вперед и накрыл мои губы своими.

Этот поцелуй не был похож на торопливый порыв на балконе - он был сокрушительным, властным и пугающе глубоким. Его тонкие, бледные губы, поначалу казавшиеся обжигающе холодными, как чистый лед, в следующее мгновение обдали меня немыслимым, головокружительным жаром. Его горячий, требовательный язык уверенно проник в мой рот, подчиняя себе каждый вздох. Я, совершенно неумелая, ошарашенная таким напором, едва поспевала за его сумасшедшим ритмом, чувствуя, как земля окончательно уходит из-под ног.

Его сильные руки мгновенно переместились мне за спину, сминая плотный серо-голубой шелк придворного платья. Лестат прижал меня к себе так крепко, что я ощутила жесткие пуговицы его камзола. Он трогал меня с такой страстью, словно пытался удержать саму жизнь, ускользающую сквозь пальцы. Эта близость сводила с ума. Теряя остатки самообладания, я судорожно цеплялась пальцами то за его широкие плечи, то за затылок, полностью зарываясь руками в его черные, густые, пахнущие ночной грозой волосы. Мои ногти слегка впивались в его кожу, и этот неосознанный жест, казалось, окончательно лишил графа его знаменитой выдержки. Поцелуй становился всё жарче, глубже, стирая любые границы приличий.

Но в какой-то момент, ощутив мое мимолетное мешкание и то, как я судорожно попыталась поймать глоток воздуха, Лестат внезапно замер. На мгновение его губы еще оставались на моих, а затем он с силой отстранился, тяжело и прерывисто дыша.

Граф резко поднялся на ноги, тяжело дыша и отходя от постели на несколько шагов. На его лице отразилась целая гамма эмоций. Осознав и мгновенно проанализировав мою реакцию - мою неопытность, испуг и то, как я бесцельно терялась в его руках, - он с подлинным, глубоким ужасом отметил про себя, что совершил непростительную ошибку. Он снова украл мой поцелуй. Во второй раз за эти сутки он поддался темному инстинкту, воспользовавшись моей уязвимостью.

Лестат судорожно приложил тыльную сторону запястья к своим покрасневшим губам, словно пытаясь стереть воспоминание об их вкусе. Затем он резко отвернулся к окну, беря себя в руки. Дворец за стенами покоев жил своей размеренной жизнью, и эта мысль вернула его в жесткие рамки долга.

Граф демонстративно, сухо откашлялся, возвращая лицу маску непроницаемого спокойствия. Когда он обернулся ко мне, его голос снова звучал строго и отстраненно, хотя в глубине зрачков всё еще метались отголоски недавней бури.

- Я... прошу прощения, Виконтесса, - произнес он, тщательно чеканя слова. - Я позволил себе недопустимую дерзость, граничащую со своеволием. Как благородный человек и ваш будущий покровитель, я не имел никакого права касаться вас таким образом... по крайней мере, до тех пор, пока наш официальный союз не будет скреплен окончательно перед лицом двора. Подобное поведение не красит главу рода Вейн.

Я медленно поднялась на локтях, чувствуя себя полностью ошарашенной. Мои волосы были растрепаны, дыхание никак не приходило в норму, а губы до сих пор горели от его прикосновений. Я смотрела на него круглыми от удивления глазами, не понимая, как мужчина может столь стремительно превращаться из пылкого любовника в чопорного дипломата.

Лестат еще раз прокашлялся, окончательно вернув себе свой привычный, холодный светский тон.

​- Нам не имеет смысла более задерживаться здесь и давать пищу для новых сплетен, - официально и сухо продолжил он, глядя куда-то поверх моей головы. - В следующий раз мы встретимся уже на официальной церемонии. Наша формальная свадьба будет проходить здесь, в главном зале дворца, под присмотром короля Эдварда, а не в церкви. Надеюсь, вы понимаете, что в святую обитель мне... путь заказан. Там мне находиться нельзя.

Он быстрым, нервным жестом поправил свои слегка взлохмоченные черные волосы, будто действительно не зная, куда деть взгляд, чтобы вновь не сорваться. Этот мимолетный жест выдал его внутреннее смятение сильнее любых слов.

- Доброй ночи, леди Селестия. Отдыхайте, - прошептал он, стремительно направляясь к выходу.

Дубовая дверь тихо скрипнула и закрылась за его спиной. Я осталась совершенно одна на огромной кровати, в полумраке своих роскошных покоев. Мои пальцы коснулись губ, на которых всё еще сохранялся ледяной ментоловый вкус графа, а в груди, оглушая своей скоростью, бешено и загнанно колотилось сердце. Игра закончилась, но её последствия только начинались.