Тёмный рыцарь

Тяжелая, удушающая тишина в королевском кабинете, последовавшая за рассказом Эдварда и признанием Лестата, казалась бесконечной. Мы застыли в безмолвии, каждый погруженный в свои собственные, мрачные раздумья о природе бессмертия и тех узах, которыми оно сковывает тех, кто его обрел. Внезапный, резкий и настойчивый стук в массивную дубовую дверь ворвался в эту тишину, заставив нас всех вздрогнуть.

​Король Эдвард, сидевший за своим массивным столом, на котором грудами лежали свитки и карты, недовольно нахмурился. Он выдержал паузу, словно пытаясь вернуться из бездны прошлого, в которую погрузил его рассказ, и только затем произнес:
— Войдите! — Его голос прозвучал официально, чеканно, не терпя возражений.

Тяжелая створка двери медленно отворилась, и на пороге появился Джулиан. Я с трудом узнала его в этом новом, величественном облике. Он казался совсем другим человеком, не тем робким и изящным юношей, которого я помнила. Его светло-коричневые волосы, уложенные в средневековом стиле, напоминали изысканное каре, обрамляя его лицо, в котором читались робкость и в то же время скрытая сила. Он был невероятно утонченным, его телосложение было мягким и хрупким, не предназначенным для боя, как у Сайласа, но в его движениях чувствовалась уверенность и отточенность.

​На Джулиане был роскошный наряд. ​Джулиан медленно прошел к королевскому столу, и в его движениях чувствовалась та самая грация хищника, решившего на время скрыть когти, что я видела у Лестата. Он замер в паре метров от короля, не нарушая границ, но заполняя собой все пространство этой тесной комнаты.
— Ваше Величество, — он склонил голову в изящном, но полном достоинства поклоне. — У меня есть вести... и из города Вайсгарда. — Имя города, незнакомое мне, прозвучало красиво, но тревожно.

​Я нахмурилась, сопоставляя факты. Я, как подручная короля, знала биографию большинства городов в королевстве. Вайсгард был маленьким, затерянным среди столетних сосен, и я всего пару раз слышала о нем. По моим воспоминаниям, налоги с него были минимальными, и он редко фигурировал в политических хрониках. Почему Джулиан, чья должность при дворе была более административной и скрытой, чем воинской, принес вести именно из этого незначительного места?

Эдвард, предвидя мой очевидный вопрос, коротко кивнул Джулиану. Юноша, будучи более утонченным, чем Сайлас, подчинялся странным законам королевского двора. После коронации Его Величество поручил Джулиану распоряжаться невоенными делами, нанимать специалистов — и я не могла не заметить скрытый намек на то, что это могли быть и шпионы, — и исполнять другие запросы короля. Он был неразговорчив с остальными, но, кажется, знал свое дело.

Граф Вейн, совершенно спокойный и непоколебимый, сделал полшага вперед. Его голос звучал ровно, почти раскаивающе, когда он обратился к Джулиану. В тоне графа, однако, не было и намека на командный или снисходительный тон, с которым он общался со многими приближенными короля. Даже его угольно-черные глаза смотрели в пол, не встречаясь с взглядом юноши.
— Джулиан, будьте любезны, — начал Лестат в своем неизменном аристократическом стиле, — передайте эти политические отчеты Альбериху Вальштайну, одному из моих помощников. — Он не назвал должности, но, кажется, и Джулиан, и я понимали, о каком уровне ответственности идет речь в кругу лиц графа. — И прошу вас также передать Его Величеству информацию о текущем положении дел в городе. — Этот жест, казалось, был завуалированным признанием того, что граф, несмотря на свое бессмертие, всё же нуждается в сотрудничестве с теми, кто находится при дворе, даже если это и не воинская должность.

Джулиан снова кланяется в изящном, но полном достоинства поклоне, и, согласно этикету, бесшумно покидает кабинет. Уходя, он даже не взглянул на Лестата.

Когда тяжелая дверь за ним закрылась, Эдвард медленно, почти грациозно развернул принесенный свиток. Его лицо, до этого бесстрастное и каменное, внезапно изменилось. Я видела, как побелели костяшки его пальцев, когда он сжал пергамент. Глаза его моргали пару раз, будто он не мог поверить тому, что читал. Затем, осипшим голосом, в котором не было и следа обычной властности, он произнес:
— Мы... вероятно, ошиблись.

Лестат, стоявший у двери, скрестив руки на груди, резко повернулся к нему.
— Что? — В его голосе прозвучало искреннее признание своего упущения, когда он сделал шаг вперед.

Эдвард медленно опустил взгляд в пергамент, рассматривая щербатые строки, которые, по всему видимому, были написаны поспешно.
— Это... это письмо из Вайсгарда, — начал король, аккуратно подбирая каждое слово, словно расставлял фигуры на шахматной доске. Его голос, до этого ровный, теперь звучал с той же холодной расчетливостью, что и у Лестата. — И в нем... в нем говорится, что Эдриан де Валуа... он умер сегодня ночью.

​Король сделал полшага вперед, и я почувствовала, как от него исходит едва уловимый аромат холода.

— По всей видимости, его похитили, и он умер в дорожной пыли, брошенный всеми.

Я не выдержала и жмурюсь, чувствуя, как внутри всё рушится. Маска Весперуса... Смерть Эдриана де Валуа... В то же время Лестат проводит рукой по лицу, резким движением убирая пряди черных волос, иссиня-черных волос.

Процесс верификации смерти высокопоставленного дворянина в наши смутные времена — зрелище малоприятное, лишенное всякого изящества. Пока двор полнился слухами, Эдвард и Лестат, облаченные в дорожные плащи, отправились в Вайсгард. Им предстояло не просто взглянуть на тело, но убедиться, что под маской Эдриана де Валуа действительно покоится плоть, а не очередная иллюзия Весперуса. Процедура включала осмотр личных печатей, зубов и даже старых шрамов, известных лишь семейным лекарям.

Моя попытка переубедить мужчин закончилась полным крахом. Первым пал бастион королевского терпения. Эдвард, обычно сдержанный и подчеркнуто вежливый, в этот раз буквально взорвался, стоило мне заикнуться о поездке.

​— Нет, Селестия, и еще тысячу раз — нет! — Эдвард резко развернулся ко мне, и его манжеты гневно зашуршали. — Ваше вопиющее безрассудство уже стало легендой в этих стенах. Я до сих пор в подробностях наслышан, как виртуозно вы проигнорировали предостережения графа Вейна в прошлый раз, предпочтя уютным покоям сомнительную романтику лесных чащоб. Вы полагаете, я позволю вам вновь рисковать головой ради удовлетворения праздного любопытства? Никаких «но»! Я велю усилить охрану у ваших дверей. Если потребуется, я приставлю к вам двоих гвардейцев, которые будут следовать за вами даже в гардеробную. У графа вам сочувствия не найти, уж поверьте — он первый настоял на вашей изоляции.

Спустя три дня, когда я надеялась, что пыл короля поостыл, я предприняла попытку штурма кабинета Лестата. Граф сидел за столом, сосредоточенно выводя строки на дорогом пергаменте. Мое внезапное появление и пламенная речь привели к тому, что его перо дрогнуло. На бумаге расплылась жирная, уродливая клякса.

Лестат медленно выдохнул, глядя на испорченный документ, и его бледные губы сжались в тонкую линию.

— Вы только что уничтожили плод моих двухчасовых раздумий, Селестия, — проговорил он раздраженно, не поднимая глаз. — Впрочем, это так в вашем стиле — врываться и рушить всё на своем пути. Вы спрашиваете, почему я против? — Он наконец посмотрел на меня, и в его глазах плясали холодные искры. — Позвольте встречный вопрос: вам действительно было мало приключений в той хижине? Или вы надеетесь, что в Вайсгарде покойники будут более обходительны, чем лесные разбойники? Ваше присутствие там так же уместно, как молитва в борделе. Вы остаетесь здесь, под замком и присмотром. И не смотрите на меня так, будто я отбираю у ребенка любимую куклу. Я отбираю у вас возможность совершить фатальную глупость. Ступайте. Мои чернила страдают от вашего присутствия больше, чем ваше сердце — от моего отказа.

Потерпев поражение, я была вынуждена влачить существование в золотой клетке дворца, пока мужчины подтверждали гибель герцога. Дни тянулись серой вереницей. Но вскоре пришла весть: семья де Валуа требует возвращения тела на родину. Так началось наше долгое и изнурительное путешествие во Францию.

Путь занимал бесконечные три недели. Смена лошадей на почтовых станциях, скрип колес по каменистым дорогам Германии, а затем — бесконечные равнины Шампани. Пыль дорог осела на наших траурных одеждах, а усталость въелась в кости. Мы ехали в молчании, прерываемом лишь редкими короткими приказами Эдварда.

Франция встретила нас серым небом и мелким, пронизывающим дождем. Похороны проходили в родовом поместье де Валуа. Старинная часовня, увитая плющом, казалась черным зубом, торчащим из земли. Скорбь придворных была почти осязаемой: дамы в вуалях изголодались по новым сплетням, а мужчины старательно делали вид, что их тронула гибель столь «выдающегося» юноши.

Гроб, обитый черным бархатом, медленно опускали в семейный склеп. Я стояла чуть поодаль, кутаясь в тяжелую накидку. Лестат и Эдвард застыли у края ямы, как два мрачных монумента.

Внезапно мой взгляд скользнул к старым надгробиям на краю кладбища. Там, в тени плакучих ив, замерла фигура. Человек в длинном, угольно-черном плаще стоял неподвижно, словно часть самого надгробия. Ветер рвал полы его одежды, но он не шевелился, глядя прямо на нас... или на гроб?

​Я затаила дыхание. Сердце пропустило удар. Когда я моргнула, чтобы протереть глаза от дождя, фигура пришла в движение. Одним резким, эпичным взмахом плаща человек развернулся. Ткань на мгновение скрыла его силуэт, и в следующее мгновение он просто... ушел, растворился за пеленой дождя и серыми камнями склепа.

«Он был здесь, — пульсировало в висках.»