Аудиенция
Ночь в королевском дворце была тяжелой и липкой, как остывающий воск. Шорохи за гобеленами казались шепотом заговорщиков, а лунный свет, пробивавшийся сквозь узкие окна, рисовал на полу причудливые, пугающие узоры. Я почти не спала, прокручивая в голове каждое слово из письма Весперуса Ноктивагуса. Роза на печати стояла перед глазами, словно клеймо.
Утро началось не с мягкого света, а с резкого стука в дверь. Пока Изабелла затягивала корсет моего утреннего платья - строгого, из темно-изумрудного бархата, подобающего протеже, - в покои вошел паж. Его голос дрожал: «Его Величество требует вас к себе. Немедленно». Холодная волна пробежала по позвоночнику. Срочный вызов короля никогда не сулил спокойного чаепития.
Я шла по бесконечным коридорам, и каждый встречный гвардеец казался мне судьей. Мысли роились, как потревоженные осы. «Как он узнал? Неужели Лестат сам рассказал ему? Нет, граф не стал бы так подставляться. Значит, шпионы. Стены дворца имеют не только уши, но и глаза, скрытые за каждой картиной». Я чувствовала себя загнанным зверем, чья единственная ошибка может стоить всего - положения, будущего, а возможно, и жизни.
Меня впустили в малый кабинет. Эдвард стоял спиной ко мне у окна. На его голове тускло поблескивала корона - не та массивная, в которой его короновали, а более легкий, «повседневный» золотой венец, который, тем не менее, проводил между нами непреодолимую черту.
- Подойдите, Селестия, - произнес он, не оборачиваясь. Его голос был лишен прежней теплоты, в нем звучал металл. - Мне донесли весьма любопытные вести. Оказывается, ночная прохлада дворцовых галерей так благотворно влияет на ваше воображение, что вы решили прогуляться в покои графа Вейна в час, когда даже тени спят.
Я сглотнула, чувствуя, как немеют пальцы.
- Это... звучит как начало весьма печальной хроники, не находите? - он медленно повернулся. Его голубые глаза были холодны, как лед северных морей. - Если бы это увидел не мой доверенный человек, а любой придворный, охочий до сплетен, завтра у дверей вашей комнаты стояла бы очередь из судей чести. Мне было бы почти невозможно оградить вас от позора. Вы понимаете, какими политическими рисками это грозит мне... и вам?
Внутри меня всё кричало от несправедливости, но я заставила себя выпрямиться.
«Он думает, я искала плотских утех? Он сомневается во мне после всего, что мы прошли?» - эта мысль жалила больнее всего. Но вместе с обидой пришло осознание: он король, и он обязан подозревать. Это его новая кожа.
- Ваше Величество, - я склонилась в глубоком реверансе, стараясь, чтобы голос не дрожал. - Я бы никогда не решилась на столь безрассудный поступок, если бы обстоятельства не были катастрофическими. Мне пришло письмо. От человека, чье имя вызывает у меня ужас - Весперуса Ноктивагуса. Он знает о моем восемнадцатилетии, знает о дне моего рождения и называет его «Днем Пробуждения».
Я подробно рассказала ему содержание письма, стараясь передать ту зловещую атмосферу, которой оно было пропитано. Эдвард слушал, не перебивая. Я видела, как его губы слегка дрогнули. Ледяная маска дала трещину. В его взгляде промелькнул укол вины - он понял, что его подозрения в предосудительной связи были беспочвенны.
- Граф Лестат здесь ни при чем, - добавила я, делая шаг вперед. - Он не знал о моем визите. Я вошла без спроса, когда стражи не было у дверей. Пожалуйста, не... не принимайте мер против него. Это была исключительно моя ошибка, продиктованная страхом.
Эдвард вскинул ладонь, призывая меня к молчанию. Он тяжело вздохнул, и его пшеничные волосы блеснули в свете окна.
- Я услышал вас, Селестия. Ваши опасения оправданы, если за этим стоит В.Н., - он снова стал официально-холодным. - Ступайте. И впредь... не заставляйте меня сомневаться в вашей благоразумности. Больше подобных выходок я не допущу. Охрана ваших покоев будет усилена.
Я поклонилась и вышла. Идя по коридору, я чувствовала странную смесь облегчения и новой тревоги.
Я вышла из кабинета Эдварда, и как только тяжелые двери захлопнулись за моей спиной, из груди вырвался долгий, дрожащий выдох. Пронесло. Еще секунда - и этот ледяной тон короля мог превратиться в приказ о ссылке.
«Женитьба на графе, надо же...» - я пошла по коридору, горько усмехаясь себе под нос. - «Представляю нашу семейную идиллию. Завтрак в гробовой тишине, прерываемый лишь замечаниями о том, что я неправильно держу вилку для устриц. "Селестия, ваша осанка сегодня на два градуса ниже допустимого. Извольте исправиться или отправляйтесь в библиотеку учить родословную Вейнов до десятого колена". Мы бы довели друг друга до безумия раньше, чем успели бы обменяться кольцами».
- Ваше Высокопревосхо-о-одительство... - раздался впереди тягучий, явно заученный голос.
Я остановилась. Передо мной стоял Сайлас. На нем был новый мундир гвардейца: жесткий темно-синий суконный китель с высоким воротником, который явно натирал ему шею, и начищенные до блеска медные пуговицы. Он выглядел в этом наряде как лесной кот, которого насильно засунули в клетку. Заметив меня, он попытался изобразить официальное приветствие, комично растягивая слова, как его учили наставники.
- Как тесен этот дворец, - хмыкнул он, и его лицо тут же приняло привычное, живое выражение, когда он понял, что лишних ушей рядом нет.
- Сайлас, что стряслось? Куда ты так спешишь, едва не сбивая меня с ног? - я скрестила руки на груди, сдерживая желание закатить глаза.
Он тут же посерьезнел. Коричневые брови сошлись на переносице, а улыбка сползла, обнажая тревогу.
- Не хочу каркать, как старый ворон, - начал он, активно жестикулируя, отчего жесткая ткань мундира смешно хрустела. - Но на утренней тренировке, когда мы были у кромки леса за дворцовой стеной... я видел тень. Вон там, в гущаке. Высокий, зараза, тощий, как жердь, и двигался так, будто под ногами не земля, а туман. Одет во всё черное, да так, что даже на солнце не отсвечивает. Рожа... ну, морда у него была такая, будто он лимон целиком заглотил и не поморщился.
Я слушала его, невольно морщась от простонародных словечек, но внутри всё похолодело. Ноктивагус?
Глядя на Сайласа, мне вдруг стало невыносимо грустно. Его задор напомнил мне о Каюсе. В памяти всплыла та пощечина, которую он получил от Лестата. Ведь это из-за меня они так разругались...
Сайлас замолчал, внимательно вглядываясь в мое лицо.
- Эй, ты меня вообще слушаешь? - он бесцеремонно сунул руки в карманы брюк, что было верхом нарушения дисциплины. - Вижу же, что тебя что-то гложет. Лицо такое, будто ты привидение в обеденном зале встретила. Ну-ка, выкладывай.
- Каюс... - тихо выдохнула я. - Он тогда так ушел. Некрасиво вышло. Я переживаю, всё ли с ним в порядке.
Сайлас хмыкнул и мотнул головой, подходя чуть ближе. Он огляделся по сторонам и, убедившись, что мы одни, зашептал мне почти в самое ухо:
- Да брось ты. Этот черт из табакерки живучее нас всех вместе взятых. Он в своем городе сейчас такие дела крутит, что у Лестата бы волосы дыбом встали. И вообще... - он заговорщицки подмигнул и звонко чокнул языком. - Не вешай нос. Я тут краем уха слышал... будет твой Каюс на празднике. На день рождения твой явится, как миленький. Уж он такое событие не пропустит, помяни мое слово.
Сердце пропустило удар. Ликовать открыто было нельзя, поэтому я лишь слегка кивнула, сохраняя гордый вид.
- Благодарю за сведения, Сайлас. Но у меня дела, Королевская милость не ждет. Прощай.
Он понимающе ухмыльнулся и откланялся, на этот раз почти правильно. Остаток дня прошел в бесконечной суете. Моя роль протеже требовала железной дисциплины: Я разбирала прошения от вдов офицеров. Нужно было не просто подписывать бумаги, а проверять, доходят ли деньги до адресатов, чтобы казначеи не набивали свои карманы.
Короткие встречи с женами послов. Улыбаться, кивать, запоминать имена и ни в коем случае не ляпнуть лишнего.
Составление списка гостей на праздничный ужин. Это была политическая игра: кого посадить рядом с королем, а кого - подальше в угол.
Но главной темой всех дней стала подготовка к 21 марта. Весеннее равноденствие. Мое восемнадцатилетие.
Процесс подбора платья был изнурительным. В мои покои трижды в неделю приходили портнихи.
- Миледи, этот шелк «цвета лунного камня» идеально подчеркнет вашу бледность, - щебетала главная швея, прикладывая к моему плечу холодную, струящуюся ткань.
Они измеряли меня вдоль и поперек, заставляя стоять неподвижно часами.