Тёмный рыцарь

Смерть не заставила себя ждать. Всего через час после того, как Эдвард покинул душные покои отца, сердце Георга остановилось. В замке воцарилась противоестественная тишина, прерываемая лишь суетой лекарей и тихим плачем слуг, которые оплакивали не столько короля, сколько конец целой эпохи.

Похороны были обставлены с той величественной мрачностью, которая была присуща старой Англии. Гроб из черного дуба, украшенный золотым гербом Уэльских, несли гвардейцы под мерный бой барабанов. Город погрузился в траур: даже нищие на улицах повязали на рукава черные ленты.

Для этого дня скорби я облачилась в наряд, который подчеркивал торжественность момента: длинное, тяжелое платье из черной ткани, чьи складки казались застывшими тенями. Глубокий капюшон скрывал мое лицо, оставляя видимыми лишь бледные губы и подбородок, что идеально соответствовало мрачной эстетике события.

В соборе Святого Павла собрался весь цвет королевства.

Королева Элизавета стояла у самого алтаря. На её лице не было ни капли скорби, ни тени радости — лишь холодное, как гранит, сожаление о том, что эта политическая фигура больше не может делать ходы на доске.

Лестат, как глава одного из древнейших домов, занимал место в первом ряду. Он был облачен в строгий черный сюртук и жилет с изящным узором. Его чёрные волосы были распущены, обрамляя лицо, на котором застыла маска скуки. Он сидел, закинув ногу на ногу и откинувшись на спинку скамьи в расслабленной, почти вызывающей позе, словно это мероприятие было лишь досадной тратой его драгоценного времени.

Эдвард сидел напротив меня, на другом ряду, в черном мундире, расшитом серебряной нитью. Его взгляд был прикован к собственным начищенным сапогам, а руки, сжимавшие перчатки, казались восковыми.

Священник монотонно читал псалмы, говоря о бренности бытия и о том, что король Георг теперь предстанет перед высшим судом. Его слова эхом разносились под высокими сводами, смешиваясь с запахом ладана и горящих свечей.

​Как только церемония закончилась, Лестат так деликатно, что никто из сплетников не успел заметить, подхватил меня под локоть и увел в сторону. Мы вышли из прохлады собора под палящие лучи полуденного солнца. Я поморщилась от резкого света, и мы отошли за край храма, где в тени колонн было меньше любопытных глаз.

​— Селестия, слушайте меня внимательно, — начал он, и в его голосе снова зазвучал тон наставника. — Скорбь — это декорация. Теперь начинается настоящая работа. Вскоре состоится коронация Эдварда, и вы, как его официальное протеже, будете играть ключевую роль.

Он прищурился, глядя на меня.
— Протеже в данном контексте означает, что вы находитесь под его личным покровительством. Весь двор будет смотреть на вас как на отражение его воли. Ваша задача — подготовить часть его тронной речи, касающуюся благотворительности и связей с народом. Вы должны выглядеть как ангел милосердия рядом с будущим королем. Кроме того, на самой коронации именно вы будете подавать скипетр архиепископу. Это знак доверия, который должен закрепить ваше положение. Не подведите его... и меня.

Тишина библиотеки окутывала меня, словно тяжелый бархат. Я выводила буквы на пергаменте, подбирая слова для человека, который через несколько часов станет Богом для этой страны. Каждое слово речи должно было звучать как сталь, обернутая в шёлк.

Для этого торжества я выбрала наряд, который сочетал в себе траур по ушедшему королю и величие новой эпохи: тяжёлое тёмное платье, расшитое золотыми нитями, которые складывались в причудливые узоры, напоминающие вьющиеся лозы. Широкие, разлетающиеся рукава придавали моему силуэту монументальность, а квадратный вырез подчеркивал бледность кожи. Я знала, что во дворце будут шептаться, но этот наряд не оставлял места для обвинений в неуважении — он был величественен и строг.

Возле ворот дворца собралась многотысячная толпа. Гул голосов долетал даже до верхних залов, просачиваясь сквозь закрытые окна. Когда Эдвард вышел на балкон, толпа взорвалась криками.

Мысли Эдварда
«Сердце бьётся о рёбра, как пойманная птица. Я чувствую тяжесть взглядов тысяч людей, ждущих от меня чуда. Где мать? Я ищу её глазами в толпе придворных, но тут же одёргиваю себя. Я — Эдвард Уэльский, десятый своего имени, и отныне мне не нужна поддержка. Я — закон, я — опора этого государства. Моё лицо должно быть неподвижным, как маска на античной статуе».

На Эдварде был ослепительно белый атласный костюм, украшенный массивными золотыми цепями и орденами. На плече покоилась мантия с оторочкой из густого белого меха, подчёркивающая его новый, почти божественный статус. Корона — массивное золото, усыпанное тяжёлыми сапфирами и бриллиантами — опустилась на его голову, и в этот миг время замерло.

​— Я принимаю это бремя не ради славы, а ради процветания тех, кто верит в меня, — его голос разнёсся над площадью, усиленный тишиной собора. — Моё правление будет временем правосудия и силы.

Когда он официально был объявлен королем, в воздух взлетели тысячи золотых монет и лепестков роз, не долетая до окон верхних этажей, но создавая иллюзию золотого дождя.

В тронном зале началась церемония присяги. Аристократы один за другим подходили к возвышению. Маркиз де Грей, отвечающий за внешнюю торговлю, склонился так низко, что его лоб коснулся ступеней.
— Ваше Величество, мои корабли и мои люди — в вашем распоряжении до последнего вздоха, — прошептал он.

Затем наступила очередь Лестата. Он выглядел воплощением тёмной элегантности в своём бархатном чёрном сюртуке с глубоким вырезом, открывающим белоснежное жабо. Его длинные чёрные волосы свободно спадали на плечи, придавая ему вид скорее поэта-бунтаря, чем покорного слуги. Он опустился на одно колено, изящным движением поднеся подол королевской мантии к губам.

— Ваше Величество, — его глубокий голос эхом отразился от сводов зала. — Поздравляю вас с этим днём. Пусть ваше правление станет историческим, а мой дом всегда будет первым щитом на вашем пути. Я клянусь служить вам верой и правдой, пока кровь течёт в моих жилах.

Когда он поднялся, в его глазах не было раболепия — только ледяное уважение равного к сильнейшему.

Королева Элизавета, теперь ставшая Королевой-матерью, стояла по правую руку от трона. Она не кланялась — кровь монархов текла и в её жилах. Её наряд был тёмен, а лицо выражало вымученное спокойствие. Эдвард поднялся и сам подошёл к ней, нежно целуя её руку.

— Сын мой, — её голос дрогнул, но остался твёрдым. — Теперь ты правитель этой страны. Пусть твоё сердце будет холодным для врагов, но всегда открытым для правды. Помни, кто ты, и никогда не позволяй короне раздавить в тебе человека.

В этот миг я увидела в глазах Эдварда то, что он скрывал от всего мира: проблеск искренней, детской нежности к единственному человеку, который любил его безусловно.