Тёмный рыцарь

Тяжелые дубовые двери комнаты Каюса захлопнулись, оставив братьев наедине с их призраками. Я поспешила к себе, чувствуя, как внутри всё дрожит от увиденного. Но не успела я дойти до поворота коридора, как меня настиг Эдвард. Его шаги были быстрыми и резкими, а лицо - серым от усталости и сдерживаемого напряжения.

- Селестия, - окликнул он меня, и я остановилась. - Вели Изабелле собрать вещи. Мы отправляемся во дворец через час.

Я замерла, глядя на него снизу вверх.
- Почему так скоро? Разве мы не должны были... Его Величество... - я осеклась, не зная, как правильно спросить о здоровье умирающего короля.

​- Состояние отца критическое, - коротко оборвал он поток моих мыслей. Его голос звучал сухо, как треск ломающейся ветки. - Королева Элизавета прислала гонца. Времени на сантименты и лесные прогулки больше нет. Иди.

​Я лишь кивнула, понимая, что спорить бесполезно. В его глазах светилась не только тревога за отца, но и пугающая решимость человека, который понимает: его жизнь вот-вот изменится навсегда.

В покоях меня уже ждала Изабелла. Она действовала молча и быстро, будто сама чувствовала витающую в воздухе спешку. Она достала из дорожного кофра наряд, который подготовили специально для торжественного прибытия.

​Это было великолепное платье в викторианском стиле: белоснежный лиф из тончайшего кружева с высоким воротником-стойкой плавно переходил в плотный темно-синий корсет, стягивающий талию. Пышная юбка цвета ночного неба, украшенная золотыми узорами и воланами, тяжело опускалась до самого пола. Изабелла помогла мне обуть белые туфли с изящными бантами и вложила в руки маленькую атласную сумочку-мешочек.

В зеркале я видела не просто девушку, а фигуру из мрачного, готического романа. Моя кожа казалась ещё бледнее на фоне глубокого синего цвета, а взгляд - серьёзнее.

У ворот аббатства уже ждала карета. Сайлас угрюмо стоял у лошадей, поправляя сбрую, а Джулиан, чей мягкий взгляд и длинные волосы делали его похожим на печального ангела, проверял багаж.

​Я огляделась. Каюса нигде не было. Я не осмелилась спросить о нём у Лестата, который стоял у дверцы кареты, затянутый в свой чёрный камзол.

«Наверное, он уже уехал в свой город к своим делам», - подумала я, садясь в экипаж. - «Может, пощёчина и тяжелый разговор с братом принесли плоды, и он решил вернуться к своему казино и женщинам, оставив семейные дрязги позади». Но в глубине души мне было странно уезжать, не попрощавшись с этим невыносимым, но по-своему честным человеком.

​Карета тронулась, мерно покачиваясь на неровностях дороги. Внутри царило гнетущее молчание. Лестат сидел напротив меня, изучая пейзаж за окном, а Эдвард закрыл глаза, прислонившись головой к обивке.

Вдруг Лестат заговорил, не оборачиваясь ко мне. Его голос был ровным и тихим, предназначенным только для моих ушей.

- Селестия, послушайте меня внимательно. Когда мы пересечем дворцовые ворота, забудьте всё, что видели здесь. Для вас и для всего мира с этой минуты Эдвард - не просто принц. Считайте, что он уже Его Величество.

​Я вскинула брови, но он продолжил, наконец встретившись со мной взглядом:

​- Король Георг фактически не дееспособен. Королева-регент - это лишь юридическая формальность для передачи власти. Двор уже разделился на лагеря, и каждый ваш жест, каждое слово Эдварду будут расцениваться как обращение к будущему монарху. Ведите себя соответственно его новому статусу. Почтение должно быть абсолютным, даже если вы остаетесь наедине. Ошибки в этикете сейчас будут стоить нам головы.

Я посмотрела на Эдварда. Он не открыл глаз, но я видела, как напряглась его челюсть. Он слышал каждое слово своего графа-наставника.

Жизнь в столичном дворце текла по законам безупречного, но бездушного часового механизма. Каждое утро начиналось с шороха накрахмаленных юбок горничных, звона серебра в трапезных и бесконечного шёпота в кулуарах. Статус «протеже принца» превратил меня в объект пристального изучения: придворные дамы следили за каждым моим жестом, пытаясь угадать, насколько прочно моё положение. Но за внешним блеском скрывалась тревога - замок замер в ожидании неизбежного.

​Покои короля Георга пахли тяжёлой смесью дорогой пудры, ладана и застоявшейся роскоши. Здесь каждый сантиметр кричал о безграничной власти: массивные красные ковры поглощали звуки шагов, а золотые узоры на стенах переплетались, словно змеи. Над огромной кроватью нависали тяжёлые шёлковые шторы глубокого алого цвета - они напоминали занавес в театре, где вот-вот закончится последняя пьеса.

​- Позовите... позовите моего сына, - хрипло выдохнул Георг. Его голос, когда-то гремевший на полях сражений, теперь напоминал шелест сухой листвы.

Эдварда впустили в покои через двойные дубовые двери. Он вошёл холодно, его взгляд не дрогнул ни на секунду. Несмотря на тепло камина, его руки всё ещё сохраняли бледно-розоватый оттенок после утреннего холода. Он подошёл к кровати в два широких шага и замер, глядя на человека, которого должен был называть отцом.

Георг искривил губы в подобии улыбки.
- Вот и ты... сын мой. Ты всё больше... превращаешься в меня.

- Я никогда не был похож на тебя и не стану твоей копией! - голос Эдварда был подобен рычанию. Он резко убрал руку с резной обивки кровати, словно само прикосновение к вещам отца оскверняло его.

Георг не унимался. Он не знал, что под видом «целебных настоев» Эдвард нанял аптекаря, который подливал в его кубки сурьму. Этот металл в малых дозах медленно разъедает организм, имитируя естественный упадок сил и лихорадку, не оставляя при этом явных следов, которые могли бы обнаружить обычные лекари.

- Скоро... скоро это всё будет твоим, - Георг повёл головой в сторону, обводя взглядом свою роскошную «святыню», где он десятилетиями отдавал приказы, ломавшие судьбы и стиравшие с лица земли целые семьи.

Эдвард на мгновение смягчился. Возможно, это была минутная слабость или попытка найти хоть каплю тепла в этом ледяном склепе.
- Папа... - тихо произнёс он, будучи уверенным, что в эту секунду их не слышит никто из слуг. - Я помню, как когда-то, в охотничьем домике, ты учил меня держать лук. Ты тогда улыбался. По-настоящему. Скажи мне... тогда ты был искренен? Ты хоть когда-то любил нас? Маму? Меня? Или хоть кого-то, кроме самого себя и своего эгоцентризма?

Георг неожиданно рассмеялся - сухим, захлебывающимся смехом, который тут же перешёл в мучительный кашель.
- Искренен? О, Эдвард... Моим долгом было проводить с тобой время, чтобы поддерживать вид идеальной королевской семьи. Не больше.

У Эдварда буквально отвисла челюсть. Он стоял, не в силах поверить в услышанное.

​- Что такое любовь, сын мой? - продолжал король, его глаза блеснули холодным огнём. - Я женился по расчёту, ты родился по расчёту. Вся жизнь - это политическая игра на шахматной доске. Если мы не будем выгрызать власть, если не получим контроля над каждым вздохом этого королевства - род Уэльских падет. А я не позволю нашему имени исчезнуть из истории только потому, что кто-то захотел «чувств».

Георг замолчал, тяжело дыша, но его взгляд оставался торжествующим. Он передавал сыну не только корону, но и своё ледяное одиночество.