Тёмный рыцарь

Солнце лениво пробивалось сквозь густые кроны Чернолесья, рассыпаясь золотыми искрами на изумрудной траве. В воздухе стоял густой аромат сосновой смолы и влажной земли, а где-то высоко в ветвях перекликались невидимые птицы. Лесок казался почти мирным, если бы не трое мужчин, чьи фигуры вносили в этот пейзаж тревожную ноту.

- Похоже, поохотиться у нас сегодня не выйдет.

​- Без ружей и с такими криками, какие вы тут устроили, охота превращается в обычную прогулку, - холодно отозвался Лестат.

Он стоял у самого края ручья, глядя на бегущую воду. Его лицо было бледным и непроницаемым, а взгляд - пугающе задумчивым.

​- Ну и какие будут предложения, граф? - Сайлас сложил руки на груди, ожидая решения.

Лестат не ответил сразу. Его взгляд затуманился, а шум ручья вдруг превратился в далёкий шёпот из прошлого.

(От лица Лестата)

- Милый, - голос звучал чопорно, но в нём сквозила скрытая нежность.

Я стоял посреди залитой светом залы. Передо мной, отражаясь в высоком зеркале, высилась женщина в пышном розовом платье, чьи рыжие кудри каскадом спадали на плечи. Тогда я был ещё подростком - угловатым, вечно хмурым, уже выше многих сверстников, но всё ещё смотрящим на неё снизу вверх.

Игнорируя её приподнятое настроение, я быстро стёр пальцем кровоподтёк под носом. Но она заметила моё движение в отражении. Она замерла, и её губы, подкрашенные кармином - густой, вязкой мазью из толчёных насекомых и воска, придававшей им вишнёвый оттенок, - дрогнули. Она была статной, с формами, которые подчёркивал тугой корсет, делая её талию неестественно узкой. Её глаза, два ярких изумруда, смотрели на меня с немой тревогой.

​Я любовался ею каждый раз. Она была единственной, кто понимал меня без слов, кто читал мне древние легенды на ночь, когда я был совсем ребёнком.

Она медленно обернулась и присела на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Мои волосы тогда были подстрижены в аккуратное каре, едва касавшееся подбородка.

- Милый, ты снова шалил? - тихо спросила она, протягивая руку к моему лицу.

​Я молчал, плотно сжав губы. Я не хотел расстраивать её правдой о том, что произошло на заднем дворе академии. Она вздохнула, достала кружевной платок и начала осторожно обрабатывать мои ссадины. Затем она крепко обняла меня, прижимая к своему розовому шёлку, пахнущему пудрой и лавандой.

​- Даже если весь мир будет против тебя, Лестат, я буду с тобой, - прошептала она мне в самое ухо и нежно поцеловала в лоб.

​Эту фразу я запечатал в своём сердце навсегда.

​- Чего застыл? Природой милуешься? - голос Сайласа, резкий и грубый, вырвал меня из оцепенения.

Я моргнул, возвращаясь в реальность. Остатки самоконтроля привычно легли на плечи тяжёлым плащом. Я обернулся к ним, и мой голос прозвучал как удар стали о сталь.

- Мы возвращаемся. Нам нужно подготовиться к поездке во дворец. Здесь стало слишком опасно, и мы засиделись в лесах.

Сайлас ехидно прищурился, потирая лысую голову.
- Во дворец? И что я буду делать в вашей золотой клетке, граф? Клянчить объедки со стола принца или чистить сапоги лордам? Мне и тут, среди волков, привычнее.

- Тебе придётся многому научиться, Сайлас, - Лестат окинул его оценивающим взглядом. - С помощью придворных учителей и моих людей ты станешь полноценным егерем короны. Человеком, чьё слово в лесу будет законом. Но для этого тебе нужно сменить свою шкуру на мундир.

​- Я сам займусь его обучением, - подал голос Эдвард, чьи пальцы всё ещё подрагивали от холодной воды, но в голосе появилась решимость. - Посмотрим, насколько быстро ты освоишь этикет, охотник.

Сайлас лишь сплюнул в траву, но спорить не стал. Под тяжелыми сводами деревьев воцарилась тишина. Троица медленно двинулась прочь из дремучего леса, оставляя позади шёпот ручья и тайны, которые так и остались нераскрытыми.

По возвращении в аббатство атмосфера мгновенно сменилась с лесной прохлады на душную залы старых интриг. Каюс, как всегда, не преминул воспользоваться случаем, чтобы внести хаос: он лениво бросил Изабеллу просьбу собрать его вещи и найти какую-то «особую» тунику.

Я видела, как Изабелла замерла у порога его комнаты, словно сомневаясь, стоит ли переступать черту чужого пространства.

​- Идём, не стой столбом, - подтолкнула я её, стараясь разрядить обстановку. - Ничего страшного не случится, если мы войдем. Или ты боишься, что он прячет там в шкафу очередную женщину?

Мы вошли. Комната была завалена вещами в типичном для Каюса беспорядке. Я удивилась, когда он успел перетащить сюда тяжёлый дорожный кофр Лестата? Пока Изабелла, ворча, перебирала одежду, мой взгляд зацепился за что-то блестящее на краю стола.

Это был позолоченный медальон. Я знала, что трогать чужие вещи - верх неприличия, но любопытство оказалось сильнее гордости. Я открыла крышечку. Внутри было крошечное изображение женщины. Время не пощадило портрет: черты лица едва угадывались, но эти рыжие кудри и изумрудный блеск глаз... это была та самая женщина из видений Лестата.

- Леди Селестия, какая неожиданная встреча в моих скромных покоях, - раздался за спиной вкрадчивый голос.

Я вздрогнула. Каюс стоял в дверях, заложив руки за спину. Его «фирменная» ухмылка не предвещала ничего хорошего. Он подошёл вплотную и ловким движением перехватил медальон из моих рук.

- Что это у нас? - он взглянул на портрет, и на мгновение его глаза будоражно забегали. - Хм... Старые тени. Знаете, леди, материнская любовь - вещь несправедливая. Она либо греет, либо выжигает дотла.

​В коридоре послышались тяжелые шаги и приглушенные голоса - Эдвард, Сайлас и Лестат вернулись. Лестат, на ходу снимая промокший кожаный жилет, направлялся к себе, но распахнутая настежь дверь Каюса заставила его остановиться.

Он прищурился, глядя на нас в недоумении.
- Каюс.
- Лестат, - отозвался брат, намеренно поигрывая цепочкой медальона.

Золотой диск поблёскивал между пальцами Каюса, и Лестат мгновенно уловил это движение. Его лицо преобразилось: глаза, обычно холодные, застыли в чистом, неразбавленном удивлении, которое через секунду сменилось грозовым гневом.

- Кто тебе разрешил трогать мои вещи?! - голос Лестата сорвался на повышенный, яростный тон. Я невольно сжалась, чувствуя, как воздух в комнате заискрился от напряжения.

- Ну чего ты взъелся, братец? - Каюс ничуть не испугался, напротив, он будто наслаждался моментом. - Это ведь всего лишь безделушка. Или ты всё ещё хранишь её как святыню, пока она...
- Закрой рот! - выкрикнул Лестат, делая шаг вперёд.
- Почему ты так меня ненавидишь? - Каюс бросил медальон на кровать. - За то, что Элеонора любила тебя сильнее? За то, что ты всегда был её «золотым мальчиком», даже когда...
- Не смей произносить её имя! - Лестат подошёл почти вплотную.

- Ты мне не указ, граф! - Каюс выплюнул последнее слово с таким ядом, что оно повисло в воздухе. - Титул не даёт тебе права распоряжаться моей памятью!

Лестат медленно обошёл его, не касаясь, но его присутствие ощущалось как лезвие у горла. Его голос внезапно стал тихим, интимным, отчего по спине пробежал мороз:
- Не забывайся, с кем ты разговариваешь, Каюс. Я глава этого дома. И я могу сделать так, что твоё существование станет ещё более... болезненным.

Каюс улыбнулся своим шрамом, насмешливо вскинув брови.
- И что ты сделаешь, а? Оставишь мне еще шрамы, чтобы мы окончательно стали близнецами? Или, может, сразу убьешь? Давай, Лестат, покажи свою «благородную» ярость при свидетелях!

Воздух в комнате стал настолько густым, что казалось, его можно резать ножом. Изабелла испуганно скользнула ко мне, почти прячась за моим плечом, пока два брата истребляли друг друга взглядами.

- Ты - единственный мой брат! - выкрикнул Лестат, и в его голосе ярость смешалась с такой глубокой болью, что у меня перехватило дыхание. - И несмотря на то, что ты - беспутный выродок, позорящий наше имя в каждом игорном притоне, я не ненавижу тебя. Я до сих пор виню себя за тот случай... за то, что произошло тогда...

Он не договорил, его пальцы судорожно сжали край стола. Каюс замер. Слово «выродок» повисло в тишине, как ядовитое насекомое.

​- Выродок? - Каюс переспросил это почти шепотом, но в его тоне послышалась опасная, лихорадочная нотка. - Ты назвал меня выродком, Лестат? Истинный глава дома, оплот чести и морали...

Он начал медленно подходить к брату, и его голос сорвался на непозволительный, вызывающий тон, в котором сквозила чистая желчь:

​- Неужели ты забыл, кем ты являешься на самом деле? Забыл, как именно ты пришел к этому богатству и власти? Ты ведь не просто унаследовал это кресло, ты выгрыз его, перешагивая через тех, кто тебе доверял. Скажи мне, «братец», чьей кровью на самом деле оплачены твои чистые манжеты? Ты - обычный торговец честью, купивший себе право судить других!

Звук пощечины был подобен выстрелу.

Лестат, обычно такой сдержанный и холодный, замахнулся так быстро, что глаз не успел уловить движения. Удар пришелся Каюсу точно по щеке. Голова пшеничноволосого дернулась в сторону, несколько прядей закрыли лицо.

Наступила мертвая тишина. Каюс медленно повернул голову обратно. На его бледной коже разгорался багровый след от пальцев брата. Он коснулся кончиками пальцев разбитой губы, хмыкнул, глядя на кровь, и вдруг... его плечи затряслись.

- Ха... Ха-ха... - сухой смешок сорвался с его губ.

Через секунду это превратилось в пугающий, истеричный хохот. Каюс согнулся пополам, хватаясь за живот, его смех заполнял комнату, отражаясь от каменных стен. Это был смех человека, который окончательно сорвался с цепи.

- Ха-ха-ха-ха-ха! - он заливался в лихорадочном экстазе, вытирая слезы, выступившие на глазах. - Браво, Лестат! Наконец-то! Наконец-то я увидел в тебе не графа, а человека!

Лестат стоял неподвижно, его лицо было белее мела, а рука, которой он ударил брата, мелко дрожала. Он не смотрел на нас, он смотрел сквозь Каюса.

​- Выйдите, - произнес он властным, не терпящим возражений тоном, который не оставлял выбора. - Все. Оставьте нас.

Я чувствовала, как Изабелла тянет меня за рукав к выходу. Мы послушно покинули комнату, оставив их наедине в этом тяжелом, удушливом полумраке, где старые обиды снова ожили, чтобы терзать тех, кто выжил.