Рождение клинка
Тишина в комнате стала осязаемой, густой, как патока. Лестат не спешил уходить. Он остался сидеть рядом, его длинные пальцы всё ещё едва касались моей забинтованной ладони. Я не отнимала руки. Я смотрела на него, не в силах отвести взгляд, и чем дольше длилось это молчание, тем сильнее жар заливал мои щеки.
Он был воплощением эстетики того времени - пугающей, безупречной и холодной. Его аристократический нос, тонкий и прямой, придавал лицу выражение вечного превосходства. Тёмные, бездонные глаза в обрамлении густых ресниц казались омутами, в которых можно было утонуть без надежды на спасение. Его бледная кожа контрастировала с глубоким чёрным цветом жилета, а распущенные волосы лежали на плечах подобно ночному туману. Каждая складка его одежды, каждая пуговица на парчовом жилете кричали о высокой моде и статусе, который он носил так же естественно, как вторую кожу.
Я чувствовала, как моё сердце бьётся где-то в горле. Лестат медленно поднял взгляд, и в его глазах вспыхнул странный, понимающий огонь. Он заговорил негромко, и его голос был похож на рокот далёкой грозы.
- Вы ищете в ярости свободу, Селестия, - произнёс он, глядя прямо мне в душу. - Но месть - это обманчивый зодчий.
Затем он начал читать. Я никогда не слышала этих строк раньше - казалось, он слагал их прямо здесь, в этом сыром зале, вырывая слова из самого воздуха.
«Мир - это зал из битого стекла,
Где вы идёте, не сгибая спины.
В глазах - застывшая, арктическая мгла,
А в сердце - стон разорванной струны.
Вы мните: кровь очистит вашу честь,
И пепел вражеский подарит наконец покой?
Но знайте, леди: имя воле - Месть,
И этот зверь всегда придёт за вами в бой.
Тот, кто во тьму шагнул, чтоб жечь мосты,
Становится рабом своих же искажений.
И в лабиринте вечной пустоты
Не будет ни побед, ни искуплений.
Попытка быть стальной - ваш крест и гнёт,
Но сталь хрупка, когда внутри пожар...
Тот, кто под тяжестью короны не падёт,
Получит одиночество как дар.
Но если вдруг вам вовсе нипочём,
И смерть вам даже в маске не страшна,
То я, забыв о долге, встану за плечом,
И буду с вами рядом до конца».
Последние слова повисли в воздухе. Я смотрела на него широко открытыми глазами, не смея даже вздохнуть. Этот стих... в нём была вся моя жизнь. Каждая строчка била в цель: моё вечное стремление казаться непоколебимой, моя борьба с собственной слабостью, эта невыносимая тяжесть «стальной» души, которую я сама себе навязала.
Он описал меня так точно, будто сам вёл моей рукой, когда я в ярости опрокидывала мебель. Он не просто сочувствовал - он видел во мне своё отражение.
Его обещание «быть до конца» прозвучало не как романтическая клятва, а как пакт между двумя тенями, которые нашли друг друга в этом Богом забытом аббатстве. Стыд отступил, оставив место странному, почти болезненному облегчению.
Я стояла перед ним, не в силах вымолвить ни слова. Комната казалась слишком тесной для того эха, которое оставил после себя его голос. Граф сидел неподвижно, подперев подбородок костяшками пальцев, и просто наблюдал за мной своими бездонными глазами. Он не признался, чей это был стих - его собственный или давно забытого поэта, - он лишь читал меня, как открытую книгу.
Внутри меня всё сжалось. Угрюмые мысли, пропитанные отчаянием, нахлынули с новой силой. Я вспомнила, как в детстве плакала над каждой раненой птицей, как моё сердце обливалось кровью при виде чужой боли. А теперь... в семнадцать лет я стою в заброшенном аббатстве и мечтаю о крови тех, кто лишил меня всего. Стих стал той искрой, что пробила брешь в моей плотине.
Первая горькая слеза, горячая и жгучая, скатилась по щеке. За ней - вторая. Я не могла это остановить.
Лестат заметно напрягся. Для человека его закалки девичьи слёзы были стихией более непредсказуемой, чем шторм в Ла-Манше. Он медленно поднялся, сокращая расстояние между нами.
- Леди... я расстроил вас? - в его голосе прозвучала непривычная мягкость, почти растерянность.
Я всхлипнула, закрывая лицо ладонями.
- Извините... просто... вы будто этим стихом полностью меня описали. Я не должна была... не при вас.
То, что произошло дальше, нарушало все законы приличия той эпохи. Лестат осторожно, почти невесомо, положил руку мне на плечо, а затем слегка приобнял, притягивая к себе в жесте суровой поддержки. Даже через плотную ткань моего бархатного платья я ощутила холод его рук - этот холод не пугал, он отрезвлял, как ледяной компресс на воспалённую рану.
В ту эпоху подобное было немыслимо для незамужней дамы и графа, но здесь, в тени сырых стен, мы были лишь двумя душами, знающими цену ярости.
Спустя минуту я отстранилась и решительно вытерла слёзы краем рукава. Страх исчез, оставив после себя лишь звонкую пустоту и решимость. Я встала прямо перед ним, глядя в его серые глаза.
- Я не остановлюсь, милорд. Я найду убийц любой ценой. Прошу вас... научите меня не просто фехтовать. Научите меня убивать тех, о ком вы так красиво слагали стихи.
Лестат замер. Его взгляд медленно, почти с чувством пугающего интереса, скользнул по мне снизу вверх, задерживаясь на моих покрасневших от слёз, но полных огня глазах. Его губы слегка приоткрылись. Он медленно откинулся назад, опираясь спиной на край стола, и продолжал изучать меня, будто видел впервые.
- Вы понимаете, какими могут быть последствия, если об этом прознает хоть одна живая душа? - его голос стал странным, глубоким, с ноткой тихого, едва уловимого безумия. - Знаете, что сделают со мной, когда узнают, что граф Вейн обучил благородную леди сворачивать шеи и бить в незащищённые суставы?
Он подался вперёд, и его дыхание коснулось моего виска.
- Меня объявят еретиком, а вас - одержимой. Пока ваша репутация не очищена, пока я официально не «спас» вас из лап Саффолка, это должно оставаться нашей самой тёмной тайной. Если вы готовы стать не просто леди, а моим тайным клинком... я согласен. Но знайте: назад пути не будет. Мы станем соучастниками в деле, которое Англия не простит нам никогда.