Страшный суд
Карета с грохотом вкатилась во двор Сент-Джеймского дворца. После удушливого дыма и ночного пожара лондонский воздух, пропитанный туманом и запахом угля, показался мне самым сладким нектаром. Дворец встретил нас торжественной и мрачной тишиной; факелы в руках гвардейцев отбрасывали длинные, пляшущие тени на высокие своды галерей.
Я заметила, как Мустафа, едва ступив на брусчатку, жадно окинул взглядом придворных дам, которые, несмотря на поздний час, высыпали на террасы, обмахиваясь веерами от духоты. Он всё еще скалился в своей маслянистой улыбке, явно не понимая, что кольцо вокруг него уже сомкнулось.
Первым делом мне велели сменить одежду. Я сбросила дорожное платье и облачилась в новый наряд, который идеально подходил для моего нового статуса: строгое, но изысканное темное платье с золотой вышивкой на лифе и пышным белым жабо, подчеркивающим бледность моего лица. Это был наряд женщины, которая больше не боится теней.
Меня немедленно вызвали в покои Елизаветы. Войдя, я опустилась в глубокий реверанс. Королева стояла у камина, её фигура в тяжелом парчовом платье казалась монументальной. Она жестом велела мне говорить.
Я рассказала ей всё: о ловушке с прозрачным шелком, о попытке выдать меня замуж за Мустафу и о том, как мы едва спаслись из огня. Лицо Елизаветы оставалось непроницаемым, но в глазах вспыхнуло презрение.
- Глупо было полагать, что я позволю отдать тебя человеку иной крови, - отчеканила она, и её голос прозвучал как удар хлыста. - В этом дворце больше нет нужды притворяться. Эти люди перешли черту. Они вообразили, что могут торговать английскими подданными, как товаром на базаре в Константинополе. Теперь ты - законная фаворитка принца, и любая попытка оспорить это - оскорбление короны. Живыми они отсюда не выйдут. Разве что на эшафот.
В то время отношение англичан к «восточным гостям» было пропитано высокомерием и подозрением; их считали варварами, скрывающими свою жестокость за шелками.
Не успела я перевести дух, как служанка объявила: Его Величество собирает всех в Тронном зале. Зал был переполнен. Король Георг стоял на возвышении, его взгляд был тяжелым, как свинец.
- Слушайте волю короля! - прогремел глашатай.
Георг заговорил, и каждое его слово было политическим выговором, от которого в зале стало холодно.
- Учитель Аль-Хаким и его сын Мустафа обвиняются в государственной измене. Документы, добытые этой ночью, неопровержимо доказывают: они брали взятки и незаконно участвовали в торговле оружием. Они бежали из Константинополя, спасаясь от собственной петли, и незаконно проникли на территорию Англии, неся с собой заразу предательства.
По законам того времени, иностранцы, совершившие преступление на английской земле против интересов короны, подлежали суровому суду.
- За содеянное, - продолжал король, - Аль-Хаким приговаривается к немедленной казни через отсечение головы. Его сын Мустафа, как соучастник, приговаривается к пожизненному заключению в Тауэре без права помилования.
В этот момент маска «вежливого гостя» окончательно сползла с лица Мустафы. Его черты исказились в безобразной гримасе, он обнажил зубы, словно загнанный зверь.
- Шакалы! - взревел он, и его голос сорвался на хрип. - Выродки неверные! Вы думаете, что ваши стены удержат правду? Вы - стая трусливых псов, прячущихся за золотыми тронами!
Он выкрикивал турецкие ругательства, называя судей шакалами и подлецами, пока стража грубо не скрутила ему руки, прижимая лицом к холодному мрамору пола. Я смотрела на него, и в моей душе не было жалости - только холодное облегчение.
Аль-Хакима уже вывели под конвоем, но Мустафа продолжал брыкаться в руках стражников. Его гордость, раздутая до невероятных масштабов, была не просто задета - она была растоптана на глазах у всего английского двора.
- Вы не имеете права! - прокричал он, и его голос сорвался на визг, эхом отразившись от высоких сводов зала. - У меня свадьба с Селестией... как её там... с этой вашей служанкой!
Он выплюнул последнее слово с таким презрением, будто я была грязью на его сапогах. В его понимании, если женщина не принадлежала к правящей династии, она была лишь инструментом, прислугой, чье мнение не имело значения. Он забыл мою фамилию, забыл о графе, видя во мне лишь ту, что должна была танцевать перед ним в прозрачных шелках.
Я почувствовала, как за моей спиной выросла фигура. Принц Эдвард сделал шаг вперед, и я ощутила исходящее от него холодное бешенство.
- Леди Селестия де Вальер - не служанка, - произнес Эдвард. Он оскалил зубы, и хотя его голос был тонким, в нем чувствовалась опасная вибрация. Он изо всех сил старался придать своей речи грозности, и, несмотря на специфический тембр, в зале воцарилась гробовая тишина. - Она - моя официальная фаворитка. И еще пара оскорбительных слов в её адрес, господин Мустафа, и я лично позабочусь о том, чтобы ваше пожизненное заключение превратилось в смертную казнь до захода солнца.
Слово принца было законом. Мустафа замер, его рот остался приоткрытым, а в глазах наконец-то мелькнул настоящий, животный страх. Эдвард позволил себе это открытое заявление, пользуясь тем, что король уже удалился, оставив сына «заканчивать дела».
Я стояла неподвижно в своем новом строгом наряде, чувствуя на себе взгляды всего двора. Теперь дороги назад не было: весь мир знал, что я принадлежу принцу.