Отголосок безумия
Приятного чтения! ❤
Ночь в Хогвартсе была странной — слишком тихой, слишком глубокой, словно замок сам затаил дыхание, удерживая в своих каменных стенах всё, что произошло за последние часы, не давая этому вырваться наружу. И только редкие отблески факелов скользили по коридорам, вытягивая тени, делая их длиннее и живее.
Гарри с Гермионой шли быстро, почти не чувствуя под ногами ступеней, словно время всё ещё не вернулось к своему привычному ходу, словно они всё ещё были там — в другой ночи, в другом мгновении, где каждое решение могло стоить слишком дорого.
Оба возвращались после крайне опасного путешествия по времени, благодаря «Маховику времени» Гермионы, котороый ей, подарила Минерва Макгонагалл, чтобы девочка успевала присутствовать на двух уроках сразу. И в эту ночь, он им действительно пригодился. Два юных волшебника, смогли спасти ни в чем не виновного Гиппогрифа, которого приговорили к смертной казни, и… отца Милены — Сириуса Блэка, от его, весьма не сладкой участи.
Гарри шёл чуть впереди, его плечи были напряжены, а дыхание — тяжёлым, сбившимся, волосы растрёпаны сильнее обычного, словно ветер и события этой ночи прошли сквозь него, не оставив ни одной прежней черты на месте, и на щеке темнела тонкая ссадина, уже подсохшая, но всё ещё болезненно заметная, а под глазами залегли тени, не от усталости — от пережитого.
Гермиона держалась рядом, её шаги были быстрыми, но в них чувствовалась усталость, глубокая, почти до боли, её волосы выбились из аккуратной причёски, пряди лежали неровно, цепляясь за лицо, а на руках виднелись тонкие царапины, оставленные ветками, камнями или чем-то ещё, о чём она не говорила, и на манжете темнело пятно, которое она даже не заметила.
Они молчали, потому что слова были слишком тяжёлыми для этой ночи.
Когда они вошли в гостиную Гриффиндора, огонь в камине уже почти угас, оставляя лишь тёплое, мягкое свечение, и в этом полумраке сидели несколько учеников, тихо переговариваясь, но двое из них выделялись сразу — не словами, а тишиной.
Фред и Джордж сидели рядом с друг-другом, но сегодня между ними не было привычной искры, не было шуток, не было того лёгкого хаоса, который всегда сопровождал их.
Фред казался странно неподвижным, его руки были сцеплены, локти упирались в колени, а взгляд был направлен куда-то в пустоту, словно он ждал — давно, упорно, и это ожидание начинало его ломать. Он не видл Милену с утра. С того момента, как она сказала, что пойдёт в библиотеку…И не вернулась.
Когда дверь открылась, он поднял голову резко, словно его вырвали из мыслей, и его взгляд сразу нашёл Гарри и Гермиону, и в тот же момент что-то внутри него сжалось, потому что он увидел — их состояние, их лица, их усталость, и понял раньше, чем услышал хоть одно слово.
Он встал так быстро, что стул тихо скрипнул позади.
Джордж поднялся следом за братом, так же волнуясь.
Они подошли почти одновременно, и Фред остановился совсем близко. Его взгляд скользнул по их лицам, по ранам, по следам этой ночи, и голос его прозвучал глухо, сдержанно, но в этой сдержанности было слишком много напряжения.
— Что с вами стряслось? — спросил Джордж. Его голос дрогнул.
Но ответа не последовало.
— Вы не видели Милену? — Фред глядел то на Гарри, то на Гермиону с надеждой, что они смогут избавить его от волнения, рассказав где она. — Где она…?
Гермиона на мгновение задержала дыхание, её пальцы чуть сжались, и она посмотрела на него мягче, осторожнее, словно подбирая слова, которые не сломают его окончательно.
— Фред… — начала она тихо, делая шаг ближе, и её голос был мягким, но в нём уже звучала правда. — Она в больничном крыле… с ней всё будет в порядке… правда.
Гарри стоял рядом, сжав губы, и коротко кивнул, подтверждая её слова, но в его взгляде была тяжесть, которую невозможно было скрыть.
Фред больше ничего не спросил. Не мог.
Он не помнил, как сорвался с места — будто не он принял решение, будто само тело рванулось вперёд, подчиняясь чему-то гораздо более сильному, чем разум. И в следующую секунду коридоры таинственного замка уже мелькали перед глазами, сливаясь в одно сплошное пятно камня, света и теней. А шаги отдавались эхом слишком громко, слишком резко, словно выдавая каждую его мысль, каждую тревогу, которую он больше не мог удержать внутри.
Он бежал быстро.
Почти не чувствуя усталости, почти не замечая, как сбивается дыхание, потому что внутри него было только одно — она. Милена. И это имя звучало в голове снова и снова, вытесняя всё остальное, становясь единственным, за что он мог зацепиться, чтобы не утонуть в этом внезапном, давящем страхе.
«Она в больничном крыле.»
Слова Гермионы не выходили из головы, крутились, повторялись, теряли форму, но не смысл, и с каждым шагом становились тяжелее, глубже, больнее. Потому что за ними скрывалось слишком многое, о чём ему не сказали, о чём, возможно, не успели сказать… или не решились.
Он не был рядом с ней, когда ей было тяжёло. Эта мысль била сильнее всего. Он позволил ей уйти утром, даже не задумавшись, даже не остановив, не спросив, не настояв.
Он просто улыбнулся, отпустил, как всегда — легко, привычно, не думая, что через несколько часов будет бежать по этим коридорам с чувством, будто внутри всё сжимается, ломается, не даёт дышать.
Перед глазами всплывали её образы — как она смеётся, тихо, но искренне, чуть прикрывая глаза; как хмурится когда читает, едва заметно морща нос; как засыпает, уткнувшись в его плечо, доверчиво, спокойно, словно рядом с ним ей ничего не угрожает.
И от этого становилось хуже.
Потому что в тот момент, когда ей действительно было нужно, его рядом не было.
Он сжал зубы, ускоряя шаг, почти переходя на бег, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать, мешая думать. Но мысли всё равно не останавливались — они лились, сталкивались, путались, и в каждой из них было одно и то же: страх потерять.
Не просто кого-то — а её. Милену Блэк. Ту, без которой всё вдруг становилось… пустым.
Он не думал об этом раньше так ясно, не позволял себе формулировать это в слова, прятал за шутками, за прикосновениями, за лёгкими взглядами, но сейчас, в этом беге, в этом страхе, в этой ночи, он понимал слишком чётко — она стала для него всем, что имело значение.
И мысль о том, что он может её потерять, была невыносимой.
Когда он добежал до больничного крыла, он не остановился сразу. Фред лишь на секунду замер у входа, будто боялся переступить порог. Боялся увидеть то, к чему не был готов, но затем всё же сделал шаг вперёд.
Тишина внутри была оглушающей. Слишком спокойной. Слишком… чужой.
Он прошёл внутрь быстро, но уже не бежал — шаги стали осторожнее, медленнее, словно с каждым шагом он приближался к чему-то, что может изменить всё, и он не знал, готов ли это увидеть.
Его взгляд метнулся по комнате, зацепился за знакомые очертания, но он не задержался ни на чём лишнем, потому что искал только Милену
И нашёл.
Милена лежала дальше, на одной из кушеток, почти скрытая светом. И от одного взгляда на неё внутри всё сжалось так резко, что он на мгновение остановился, не в силах сделать следующий шаг.
— Милена… — выдохнул он.
Фред медленно подошёл ближе, будто боялся, что если подойдёт слишком резко — она исчезнет, растворится, окажется лишь плодом его страха, и только когда оказался совсем рядом, позволил себе выдохнуть.
Она дышала.
И этого было достаточно, чтобы он не рухнул прямо там.
Она лежала на белой постели, тихая, неподвижная, словно сама стала частью этой тишины, и от одного взгляда на неё в груди стало тяжело, так, что на мгновение стало трудно дышать. Её кожа бла бледной, почти прозрачной, губы — чуть приоткрыты, дыхание едва заметно, ресницы лежали неподвижно, и всё её лицо казалось слишком спокойным, слишком далеким от той живой, тёплой девушки, которую он знал.
Её рука была перебинтована — белая ткань плотно обхватывала предплечье, скрывая рану, но сам её вид был страшнее любых слов. Нога была зафиксирована. Тело хранило следы падения — лёгкие синяки, ссадины, будто ночь оставила на ней свои отметины.
Он смотрел на неё долго, жадно, словно пытался запомнить каждую черту, убедиться, что она здесь, что она не исчезнет, если он моргнёт.
Фред опустился на колени перед её кроватью почти беззвучно, словно силы покинули его именно в этот момент, и протянул руку, но не сразу коснулся — пальцы зависли в воздухе, дрогнули, будто он боялся причинить ей боль даже этим лёгким движением.
И только потом он осторожно взял её ладонь — тёплую, живую… настоящую. И сжал её чуть крепче, чем следовало, словно это могло удержать её здесь, рядом, не дать уйти туда, где он не сможет до неё дотянуться.
И в этот момент внутри него что-то надломилось. Он наклонился. Коснулся губами тыльной стороны её ладони. И закрыл глаза. Слёзы. Эти предательские слёзы пришли тихо, беззвучно, скользнули по его щекам, и он даже не попытался их остановить.
— Милли… — выдохнул он почти шёпотом, и голос его дрогнул, потеряв всю прежнюю лёгкость. — Ты же… слышишь меня… правда?..
Он провёл пальцами по её щеке, осторожно, почти невесомо, словно боялся разбудить боль вместе с ней.
— Ты ведь не могла… просто взять и… — он замолчал, сжав губы, и голос стал тише, глубже, — не могла уйти от меня вот так…
Он склонил голову ниже, лбом коснувшись её руки, и его плечи едва заметно дрогнули.
— Я не шучу сейчас… — тихо, почти глухо произнёс он, сжимая её пальцы. — Ты мне нужна… слышишь?..
В этот момент он не был тем Фредом, которого знали все. Не был тем шутником, кто смеётся, шутит, делает вид, что всё легко. Он был настоящим. Живым… сломленным страхом. И только рядом с ней он позволял себе быть таким.
Дверь позади резко открылась.
Джордж вбежал сюда, тяжело дыша, и остановился почти сразу, его взгляд скользнул по комнате, нашёл Рона, а затем — Милену… и Фреда рядом с ней.
Он замер. Его лицо изменилось за секунду. Улыбка исчезла,полностью. Он сделал шаг вперёд, медленно, словно боялся увидеть это ближе, и в его глазах отразилось то, что он никогда не показывал — настоящий шок, тяжёлый, тихий, от которого внутри становится пусто.
И впервые за долгое время он не нашёл ни одной шутки.
***
Я была в обмороке… но кажется, оказалась во сне.
Сначала, почувствовала тепло — мягкое, обволакивающее, словно воздух сам стал живым и осторожно касался кожи, не причиняя ни малейшего вреда. И я не помнила, как оказалась здесь, но это вдруг перестало иметь значение, потому что под ногами пружинила густая трава, живая, тёплая. Она была усыпана мелкими цветами — белыми, бледно-жёлтыми, синими.
Они тянулись к свету, который лился сверху, золотистый, спокойный, почти нереальный, такой правильный, что хотелось просто стоять и дышать, забыв обо всём, что было раньше.
Я сделала шаг, чувствуя, как трава касается щиколоток, как ветер мягко трогает волосы, и только тогда заметила — боли нет. Ни в руке. Ни в ноге. Я медленно подняла ладонь, провела пальцами по коже, гладкой, чистой, без единого следа, без шрама, без памяти о том, что случилось. И в груди вдруг стало так легко, так непривычно легко… будто всё, что давило на меня, исчезло. Просто растворилось, оставив после себя только это странное, почти хрупкое спокойствие.
Я вдохнула глубже и закрыла глаза, позволяя себе раствориться в этом мгновении, в этом тепле, в этом ощущении свободы, в котором не было ни тревоги, ни боли, ни тяжёлых мыслей. Была только тишина, живая и мягкая, как дыхание.
Я была одна, но это не пугало. Это было правильно.
Я шла дальше, не спеша, позволяя себе чувствовать каждый шаг, каждый вдох, каждое движение воздуха, пока вдруг не заметила, что свет изменился. Он не исчез сразу. Он дрогнул. Словно кто-то коснулся его.
Я остановилась, нахмурившись, и в этот же момент цвета вокруг начали тускнеть, трава под ногами потемнела, цветы исчезали один за другим, будто их стирали невидимой рукой, и в груди поднялось странное чувство — не страх, нет… что-то глубже, холоднее, как предчувствие того, что сейчас произойдёт.
— Нет… — прошептала я, сама не зная, к кому обращаюсь.
Земля под ногами резко исчезла.. Без предупреждения. Я не успела даже вдохнуть, как тело сорвалось вниз, в пустоту, и воздух вырвался из лёгких. А крик сорвался с губ сам, отчаянный, резкий, но он сразу же поглотился тьмой, будто его никогда и не было.
Я падала.
И вокруг была темнота. Всепоглощающая темнота, лишающая свободы. И она не просто лишала свет — она была плотной, тяжёлой, живой. Она давила, обволакивала, проникала внутрь, и чем дольше я падала, тем сильнее становилось ощущение…что я одна, полностью, безвозвратно.
Будто меня вырвали из мира и оставили здесь, в этой бездне, где нет ничего, кроме пустоты. Я пыталась остановиться, за что-то схватиться, снова закричать, но ничего не отвечало, ничего не откликалось, и в этой глухой, бесконечной тишине вдруг раздался смех.
Женский. Резкий. Сломанный. Он прорезал тьму, как нож, и по коже пробежал холод — настоящий, живой, будто кто-то провёл ледяными пальцами по позвоночнику. И этот смех не прекращался. А с каждой секундой становился всё громче, ближе, наполняя пространство, пока вдруг… я перестала падать.
Я просто упала на холодный пол.
И тьма передо мной начала медленно отступать, неохотно, словно не желая показывать то, что скрывала, и сначала появились лишь смутные очертания, затем — силуэт, тонкий, изломанный, а потом — лицо.
Я увидела её. Неизвестную мне женщину. Её волосы были чёрными, как сама бездна вокруг. Они были спутанными, вьющимися, падающими на лицо неровными прядями. Кожа — бледной, почти мёртвой, а скулы — острыми, выточенными. На ней была порванная, грязная тюремная одежда, и в этой улыбке было столько дикости, что я сразу поняла — передо мной не просто человек. И вэтих чертах было что-то знакомое, что-то тревожно родное, от чего внутри неприятно сжалось. Под глазами лежали глубокие тени, но взгляд… взгляд был страшнее всего — безумный, мрачный, озлобленный, как у психопаток.
Он словно пронзал насквозь, вытаскивая наружу всё, что я пыталась скрыть даже от самой себя.
Она смеялась, не переставая, и этот смех был неправильным, ломаным, пугающим.
Эта женщина улыбалась. И кажется, одновременно наслаждалась моим положением.
Она медленно подошла ближе, рассматривая меня, словно вещь, словно добычу, и вдруг резко протянула руку, грубо схватив меня за волосы, резко дёрнув голову назад.
— Смотри на меня воробушек, — сказала она тихо, но голос её был острым, как нож. И улыбнулась во всесь рот, противно облизнув губы.
Я стиснула зубы, но встретилась с её взглядом.
Она резко замолчала, словно кто-то оборвал звук, и её голова медленно склонилась набок, а на губах появилась улыбка — медленная, холодная. Эта женщина нахмурилась.
— О-о… — протянула она с насмешкой. — Глаза то… Блэковские.
Моё сердце дрогнуло.
Я молчала... И это ей не понравилось.
Её рука резко отпустила мои волосы — и в следующее мгновение по щеке прошёлся резкий удар. Не сильный настолько, чтобы причинить настоящую боль, но достаточно, чтобы заставить голову дёрнуться и почувствовать её ярость.
— Я задала вопрос? — резко сказала она, наклоняясь ближе. — Или ты решила поиграть в молчаливую гордость?
Я тяжело вдохнула, пытаясь удержать себя в руках, чувствуя, как внутри поднимается холод.
— Кто вы… — наконец сказала я тихо.
Она вдруг рассмеялась — громко, безумно.
Её пальцы снова скользнули к моим волосам, но на этот раз она просто держала, слегка наклоняя моё лицо из стороны в сторону, изучая.
— Какая вежливая, — прошептала она почти ласково, и эта резкая перемена в голосе была даже страшнее её крика. — Слишком вежливая для нашего рода.
Я нахмурилась, вглядываясь в неё внимательнее, и мысли сами начали складываться — архивы, старые записи, информация о моём тёмном роде Блэков, который изрядно всех пугал. И чем дольше я смотрела, тем сильнее становилось это ощущение сходства, в чертах лица, в осанке, в этом странном, холодном достоинстве, которое невозможно было спутать ни с чем.
— Вы… одна из нашего рода…Блэк, да? — произнесла я тихо, но уже уверенно.
Её улыбка стала шире.
Опаснее.
— Наконец-то догадалась, умная девочка… — прошептала она почти ласково, но в следующую секунду её лицо резко изменилось, и голос стал жёстким. — Но недостаточно.
Она отпустила меня и сделала шаг назад, словно выходя на сцену, и произнесла с явным наслаждением:
— Не стану тянуть с тобой. Погляжу… — протянула она, — с тобой скучно. Я — Беллатриса Лестрейндж. Урождённая Блэк. ЗАПОМНИ!
Имя ударило, как заклинание.
Я знала его. Слишком хорошо.И как я могла её не узнать?
— Кузина твоего отца, — добавила она, и в её голосе прозвучала ядовитая насмешка. Она оскалилась. — И, судя по всему… твоя будущая проблема.
Я сжала пальцы, чувствуя, как внутри поднимается холодная решимость.
— Зачем вы здесь?.. — хриплым голосом спросила я. Но голос не дрогнул.
Она рассмеялась снова, громко, резко, и этот звук эхом разнёсся в темноте.
— Я всегда там, где есть тьма… — протянула она, делая ещё шаг ближе, и её взгляд стал глубже, тяжелее. — А в тебе её много. Но… ты боишься.
Я не отвела взгляда.
— Я не боюсь.
И в следующий момент она резко схватила меня за плечо, наклоняясь ближе. Её пальцы с отросшими, длинными ногтями впились в мою кожу с такой силой, что мне казалось, из моих плеч потечёт кровь.
Она вскинула голову резко, и в глазах вспыхнуло что-то дикое.
— НЕ ЛГИ МНЕ! — выкрикнула она так громко, что тьма вокруг словно дрогнула от этого звука. — ИЛИ Я ВЫЖГУ ТЕБЕ ЯЗЫК.
Я сидела. Не двигаясь. Не отступая.
Она замерла, а затем её губы снова растянулись в медленной, опасной улыбке.
— Посмотрим… — прошептала она. — Когда ты перестанешь прятаться за своих друзей… за любовь… за свои маленькие правила. Я доберусь до ТЕБЯ...
Она засмеялась.
— Ах да, — выдохнула Беллатриса, — Тьма внутри тебя проснётся… и когда это случится…
Она наклонилась ближе, так близко, что я почувствовала холод её дыхания.
— Я найду ТЕБЯ… — тихо, почти ласково произнесла она. — И тогда мы посмотрим, кто из нас сильнее.
Тьма резко сомкнулась. Её силуэт исчез… остался только смех. Но за секунду, он тоже растворился.
Я вдохнула резко. Слишком резко.
И в кои то веки, открыла глаза.
***
Милена медленно очнулась.
Первый вдох был резким, словно она впитывала в себя воздух после долгого подводного погружения. Её грудь вздымалась, сердце бешено колотилось. Дрожь пробегала по всему телу, от пальцев до плеч, напоминая о каждом ударе её сердца и о том, что сон всё ещё цепко держал её, не отпуская, оставляя ощущение зыбкой зыбкости между реальностью и кошмаром.
Рука, где коготь оборотня оставил глубокий след, жгуче болела, отдавая болью до локтя. А нога отзывалась резким уколом, напоминая о падении, которое врезалось в её память так же сильно, как и в тело.
И прежде чем её глаза успели полностью адаптироваться к свету больничного крыла, она увидела его — Своего Фредди, спящего, уткнувшегося лицом в её руку.
Его волосы слегка растрепаны, и свет мягко ложился на них, выхватывая оттенки рыжего. А кожа в зоне глаз была чуть покрасневшей, словно он плакал. Но даже во сне не отпускал её руку, сжимая её пальцы так, будто хотел удержать весь мир, весь страх и всю боль только в своих ладонях, чтобы ни одна тень не коснулась её.
Милена почувствовала тепло его тела рядом, почувствовала этот тихий, сильный ритм, который успокаивал, и, не в силах удержать эмоции, тихо, почти шепотом, произнесла его имя.
— Фред… — прошептала она. Её голос был чуть хриплым от пугающего сна, и того, через что пришлось пройти той ночью.
Затем, начала гладить рукой его волосы, медленно проводя по щеке и по лбу, ловно хотела вернуть его в реальность вместе с собой. Чтобы он тоже почувствовал, что она жива, что всё ещё здесь, что всё ещё дышит.
Фред мгновенно проснулся.
Его глаза распахнулись, сначала не веря, что она очнулась, будто он боялся, что это иллюзия, что сон обманул его сердце. И только когда почувствовал, как её ладонь держит его лицо, как она нежно прижимается к нему, он облегченно
выдохнул.
Его голос дрожал, сдерживая одновременно радость и страх, он сказал тихо, почти сквозь улыбку:
— Милена… ты… ты очнулась. Чёрт… я думал…
Фред слегка усмехнулся.
— Ты знаешь, что я не могу выдерживать таких ночей, а ты… ты мне сердце чуть не вырвала.
Милена осторожно провела рукой по волосам Фреда, чувствуя тепло его ладоней, ощущая его сердцебиение, и тихо, почти шепотом, сказала:
— Фред… я… мне было так страшно…
Он прижал её ладонь к своей груди, крепко, но мягко, и тихо ответил, его голос дрожал, словно он пытался удержать в себе и тревогу, и радость:
— Милли… ты не представляешь, как я боялся, что не увижу тебя снова… Я… думал, что… — он не договорил. Не смог.
Фред замолчал на мгновение, закрывая глаза, чтобы сдержать эмоции, а когда продолжил, его слова были наполнены мягкой строгостью, заботой и теплотой одновременно.
— Я был уверен, что ты справишься, что ты сильная… но я не могу… не могу позволить себе думать, что мог бы потерять тебя. — признался Фред, с дрожащим голосом.
— Фред… я… я старалась, я защищала их… Я не могла позволить, чтобы кто-то пострадал… — Милена слегка улыбнулась, хотя сердце ещё билось слишком быстро.
— И именно за это я люблю тебя… за твою смелость… за твоё сердце, за то, что ты всегда думаешь о других… Но, не забывай думать и о себе, ладно? — Фред коснулся тыльной стороны её руки, и осторожно целовал.
— Я… постараюсь… — прошептала Милена закрыв глаза, ощущая его тепло и заботу.
— Я знаю, что постараешься… но я буду рядом, и ты не будешь одна… ни на мгновение. — сказал Фред. Он провёл рукой по её щеке, аккуратно смахивая прядь волос, что зацепилась за бинт на её руке, и мягко улыбнулся ей.
— Спасибо, Фред… за всё… — устало улыбнулась Милена. Тогда, она почувствовала, как сердце успокаивается, а дрожь постепенно уходит, как будто его слова были теплыми, невидимыми нитями, связывающими их вместе.
— Всегда, Милли. Всегда…
И в тот момент в комнате словно стало светлее, хотя ночь ещё окутывала больничное крыло, и между ними пробежала тихая, почти невидимая гармония — ощущение, что вместе они смогут выдержать всё, что угодно, и что тьма сна или угрозы не сможет сломить их сердца, пока они рядом друг с другом.
***
Прошло пару дней.
За эти дни, физическая боль Милены начала утихать… но память о сне, о женщине с чёрными волосами и безумным взглядом, не отпускала её, оставляя лёгкий мороз. Особенно, когда она оставалась одна, когда классные занятия уводили всех в свои кабинеты, оставляя её с собственными мыслями, которые закручивались, как вихрь, иногда переплетаясь с воспоминаниями о Беллатрисе. О её голосе, смехе, о том, что она могла видеть или ощущать через сон. И что теперь тянуло к ней что-то чужое и опасное.
Милена изредка разговаривала с Роном, который лежал неподвижно с гипсованной ногой.
И эти разговоры были тихими, почти шепотом, но тёплыми, словно мостики к обычной жизни. К свету, к тому, что вокруг неё есть друзья, что она не одна. Хотя, даже их присутствие не смогло полнстью прогнать холод, который скользил по спине, когда она вспоминала сон.
И по ночам, когда эхо смеха Беллатрисы тихо раздавало в её сознании, тьма внутри неё реагировала. Будто хотела вырваться наружу, но Милена сдерживала её, сжимая кулаки, сжимая дыхание, подавляя силу, которую Снейп учил держать в узде. Словно приручать зверя, чтобы не потерять контроль.
Она думала о том, возможно ли, что это был просто сон.
Или Беллатриса смогла коснуться её сознания, как неведомый холодный ветер, который оставил след на душе, оставив лёгкое ощущение угрозы, которое невозможно было игнорировать.
И с каждым днём, с каждым вдохом, Милена училась вновь держать равновесие, училась жить среди тьмы и света одновременно, понимая, что теперь это часть её.
Часть того, кем она стала, и частью того, кем ей ещё предстоит быть, пока рядом есть Фред. Пока она знает, что любовь и преданность могут согреть даже тогда, когда тьма кажется безмерной.
***
Дверь больничного крыла тихо скрипнула, едва слышно, словно сама боялась нарушить эту хрупкую тишину.
И в следующее мгновение в проёме показались две одинаково рыжие головы, осторожно выглядывающие внутрь, переглнувшиеся между собой с тем самым знакомым, почти заговорщическим блеском в глазах, который невозможно было спутать ни с чем.
Близнецы Уизли вошли почти на цыпочках. Но это «почти» исчезло уже через секунду, когда Фред, заметив, что Милена не спит, расплылся в широкой, живой улыбке, в которой всё ещё пряталась тень пережитого страха.
А Джордж, тихо прикрыв за собой дверь, театрально выпрямился, будто входил не в лазарет, а на сцену.
— О, посмотри-ка, — негромко, но с нарочитой важностью протянул Джордж, подходя ближе, — Наша Милена ещё здесь, жива, здорова… ну, относительно, конечно, но всё равно впечатляет.
Фред фыркнул, закатив глаза.
Но тут же присел рядом с кроватью, опираясь локтями на край, и мягко, почти осторожно коснулся её ладони, как будто до сих пор проверял, не исчезнет ли она, если он отпустит.
— Милли, — сказал он чуть тише, но с привычной теплотой, — ты только не пугайся… ладно? Но мы решили, что раз ты не можешь сбежать от нас сама… мы пришли довести тебя до полного выздоровления.
Милена едва заметно улыбнулась, чувствуя, как в груди становится легче, и тихо ответила, сквозь мягкую усталость:
— Вы всегда были опаснее любой болезни…
— Слышал? — Джордж повернулся к брату, сдерживая усмешку. — Она нас раскусила. План провалился. Уходим!
Но, конечно, никто никуда не ушёл.
Фред наклонился ближе, и в его глазах мелькнул тот самый озорной огонёк, который Милена так любила, тот, что всегда вытаскивал её из любых мыслей, из любой тяжести.
— Вообще-то, — начал он, вытаскивая что-то из кармана, — мы принесли тебе… медицинское средство. Очень редкое. Экспериментальное…
— Настолько редкое, — тут же подхватил Джордж, подходя с другой стороны кровати, — что мадам Помфри, скорее всего, попытается нас убить, если узнает.
Милена тихо рассмеялась, и смех отозвался лёгкой болью в руке и в ноге. Но она лишь чуть сильнее сжала пальцы в простыне, не позволяя себе выдать это, не желая разрушать этот момент, эту лёгкость, которую они принесли с собой.
— Я начинаю подозревать, что это не лекарство, — произнесла она, прищурившись, — а очередная ваша катастрофа.
Фред театрально ахнул, прижав руку к груди, и покачал головой:
— Милена, ты разбиваешь мне сердце… мы, между прочим, старались.
— Да, — серьёзно кивнул Джордж, — ночами не спали. Ну… почти.
Фред развернул ладонь. И на ней лежала маленькая, на первый взгляд безобидная конфета, но в его взгляде уже читалось, что ничего «безобидного» в ней нет и быть не может.
— Представляем тебе, — произнёс он с лёгкой торжественностью, — наше новейшее изобретение…
— …которое мы пока не придумали как назвать, — добавил Джордж, не моргнув.
— Но это не мешает ему быть великолепным, — закончил Фред, подмигнув.
Он аккуратно подбросил конфету вверх — и в тот же миг она вспыхнула мягким светом, превращаясь в крошечный огонёк, который завис в воздухе.
А затем вдруг начл раздуваться, превращаясь в маленького, сияющего дракончика, который лениво зевнул и выпустил крошечное облачко золотистого дыма.
Милена не удержалась и рассмеялась уже громче, прикрывая губы ладонью, чувствуя, как смех отдаётся лёгкой болью. Но не желая останавливаться, потому что это было живо, это было настоящее, это было так по-настоящему их…
— Он безопасный, — тут же поспешил добавить Фред, наблюдая за её реакцией, — ну… в большинстве случаев.
— В абсолютном большинстве, — уточнил Джордж. — Наверное.
Дракончик вдруг чихнул, и из его пасти вылетела крошечная искра, которая, коснувшись воздуха, рассыпалась в золотую пыль, медленно оседающую вокруг, словно маленький фейерверк, созданный только для неё.
Милена смотрела на это.
И в её глазах отражался свет — мягкий, тёплый, почти детский.
И в этот момент тьма, которая ещё недавно шептала ей изнутри, отступила. Она затихла, будто не могла пробиться сквозь этот смех, этот свет, и наконец, сквозь этих двоих, которые стояли рядом с ней.
***
Позже, дверь больничного крыла приоткрылась почти неслышно.
Она открылась словно тот, кто стоял за ней, не хотел тревожить ни тишину, ни покой, ни ту хрупкую грань между болью и восстановлением, на которой держалась Милена.
И лишь мягкий скрип дерева выдал его присутствие, прежде чем он вошёл, осторожно, размеренно, с той тихой сдержанностью, которая всегда была ему свойственна.
Римус Люпин остановился на мгновение у порога, его взгляд сразу нашёл её.
И в этих усталых, добрых глазах отразилось многое — тревога, вина, облегчение. И что-то ещё… что-то намного глубже, почти болезненное, словно он видел перед собой не просто ученицу, а того, за кого несёт ответственность гораздо больше, чем должен был. Он видел свою Крестницу, которой причинил боль, хоть, и не по собственнлй воле… однако, он считал что это его вина.
Он сделал шаг вперёд, затем ещё один, и, приблизившись, тихо произнёс, его голос был мягким, но в нём чувствовалась тяжесть пережитого:
— Милена…
Она повернула голову, и, встретившись с его взглядом, едва заметно улыбнулась, хотя в этой улыбке было больше усталости, чем радости, и тихо ответила, стараясь придать голосу лёгкость, которой на самом деле не было.
— Римус? … ты пришёл проверить, не разрушила ли я больничное крыло окончательно? — усмехнулась Милена.
Он чуть усмехнулся, уголки губ дрогнули, но эта улыбка была короткой, почти неуловимой, и он опустился на стул рядом с её кроватью, сложив руки, словно не знал, куда их деть, словно каждое движение требовало усилия.
— Я пришёл убедиться, что с тобой всё в порядке, — ответил он тихо, и в этих простых словах было больше, чем в длинной речи, — и… что ты не сердишься на меня.
Милена нахмурилась едва заметно, её пальцы чуть сжались на одеяле, и она покачала головой, глядя на него спокойно, но твёрдо.
— За что?.. — спросила она.
Он опустил взгляд на свои руки, будто там было что-то, что требовало его внимания.
И только через мгновение снова посмотрел на неё, и в его голосе прозвучала та самая тяжёлая честность, от которой невозможно было отмахнуться.
— За то, что произошло в ту ночь… за то, что ты оказалась перед… — он замолчал на долю секунды, словно слово давалось ему слишком тяжело, — Перед оборотнем…
Тишина повисла между ними, не давящая, но глубокая.
Милена смотрела на него внимательно, словно пыталась понять, как можно нести такую вину за то, что не поддаётся контролю.
— Это был не ты, — тихо подметила она, и её голос был спокойным, почти мягким, но в нём звучала уверенность. — Это была болезнь, пойми.
Он чуть сжал пальцы, и в его взгляде мелькнула тень боли.
— Иногда разницы нет, — ответил он глухо. — Когда последствия… слишком реальные.
Милена медленно вдохнула, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое, почти упрямое, и сказала чуть тише, но твёрже:
— Для меня есть.
Он поднял взгляд.
И на мгновение между ними словно что-то прояснилось. Римус изучал её лицо, выражение, и, возможно, именно в этот момент понял, что перед ним уже не просто девочка. И не просто ученица, а человек, который умеет принимать решения, умеет брать на себя ответственность и… умеет прощать.
— Ты защищала их, — произнёс он спустя паузу, и в его голосе появилась мягкая гордость, — несмотря на все риски.
Милена чуть отвела взгляд, её пальцы скользнули по бинту на руке, и она тихо ответила:
— Я не могла иначе, Римус.
Он кивнул, будто ожидал именно этого ответа, и в уголках его губ мелькнула слабая улыбка. Но затем его взгляд стал внимательнее. Глубже.
— Милена… — произнёс он её имя, — мне кажется, тебя что-то гложет. Расскажи мне, что именно?
Она замерла.
На мгновение. И внутри что-то дрогнуло. Сон. Смех… глаза. Милена медленно подняла взгляд на него, и в её глазах мелькнула тень того самого холода, который не отпускал её последние дни.
— Мне приснился сон.
— Какой? — поднял брови, Люпин.
— Это был не просто сон, — тихо сказала она, и голос её стал ниже, серьёзнее.
Римус слушал, не перебивая, и поддался вперёд.
— Я была… не здесь, — продолжила она, медленно, словно подбирая слова, — сначала всё было спокойно… поле, свет… но потом… — Милена замолчала, на мгновение закрыв глаза, и пальцы её невольно сжались. — Потом появилась она.
Римус замер. Его взгляд стал напряжённее.
— Кто? — спросил он тихо.
Милена открыла глаза и посмотрела прямо на него.
— Беллатриса. Беллатриса Лестрейндж.
Имя повисло в воздухе, тяжёлое, холодное.
Беллатриса Лестрейндж.
Римус побледнел едва заметно, но этого было достаточно, чтобы Милена поняла — он знает, насколько это серьёзно.
— Она говорила со мной, — продолжила Милена, и голос её стал чуть твёрже, словно она снова переживала этот момент. — О тьме. О том, что она во мне. О наследии…
Она замолчала, но взгляд её не дрогнул.
— И? — тихо спросил он.
— Она сказала, что найдёт меня, — ответила Милена, и в её голосе не было паники — только холодная ясность. — Что мы встретимся.
Тишина стала глубже.
Римус медленно выдохнул, проводя рукой по лицу, словно пытаясь собрать мысли. И затем посмотрел на неё уже иначе — не только как на крестницу, но как на того, кто оказался втянут в нечто большее.
— Это мог быть простой сон, — произнёс он осторожно, но без уверенности, — но…
Он замолчал.
И Милена закончила за него:
— Но могло быть и нет. Так?
— Так, — Римус медленно кивнул.
Он поднялся чуть ближе, и его голос стал мягче, но в нём появилась твёрдость:
— Ты должна быть осторожна. Если это было… прикосновение к твоему разуму — это значит, что ты уже замечена.
Милена чуть сжала губы, но не отвела взгляда.
— Я справлюсь, — тихо сказала она.
Он смотрел на неё ещё мгновение, а затем, едва заметно улыбнувшись, ответил:
— Я знаю. Но ради тех, кто любит тебя, ты должна быть цела. Всегда.
И в этих словах было больше веры, чем в любых заклинаниях.
❤