Папина Малышка

Света:
Утро началось с того, что я проснулась от странного звука — кто-то плакал в гостиной. Я села на кровати, прислушалась. Дима уже не спал, его не было рядом. Я натянула пижаму, сунула ноги в тапочки и вышла из спальни.

В гостиной-кухне на диване сидела Лена. Они у нас остались с ночёвкой. Она плакала — тихо, без всхлипов, просто слёзы текли по щекам. Андрей стоял у окна, отвернувшись. Дима сидел в кресле, пил кофе и смотрел на них.

— Лена? — я подошла ближе. — Ты чего?

Она подняла на меня заплаканные глаза. На её лице ещё оставались следы от вчерашних слёз — красные пятна, опухшие веки.

— Света… — прошептала она. — Андрей меня выпорол. За жалобы.

Я села рядом, взяла её за руку.

— Как выпорол? Ремнём?
— Да. Я жаловалась подруге по телефону, что он меня не балует, что у тебя игрушек много, а у меня нет. А он узнал. И выпорол. Так больно… — она снова заплакала.

Я обняла её. Она прижалась ко мне, дрожа.

— Тише, Лена, — я гладила её по спине. — Всё пройдёт.
— Не пройдёт! — всхлипнула она. — Он сказал, что жаловаться на папочку посторонним — это предательство. И он прав. Я предала его.
— Ты просто расстроилась, — сказала я. — Ты не хотела его предать.
— Но я это сделала.

Из кухни вышел Дима. Он подошёл к нам, сел на корточки, чтобы быть на уровне наших глаз.

— Лена, — сказал он спокойно. — Твой папочка тебя любит. Поэтому и наказал. Жаловаться на него чужим людям — это действительно предательство. Ты ставишь его в плохой свет перед теми, кто не знает всей ситуации.
— Я поняла, — прошептала она.
— Света, — он повернулся ко мне. — Ты тоже запомни. Никогда не жалуйся на меня подругам, знакомым, никому. Наши отношения — это наше. Если тебе что-то не нравится — говори мне в глаза. Обещаешь?
— Обещаю, папочка, — я кивнула.

Он поцеловал меня в лоб и вернулся в кресло.

Андрей:
Я стоял у окна и слушал. Дима был прав. Я люблю Лену. Но она должна понять границы. Нельзя обсуждать наши отношения с кем попало. Я подошёл к дивану, сел рядом с Леной.

— Лена, — сказал я. — Я не злюсь уже. Наказание закончено. Но в следующий раз будет хуже.
— Я больше не буду, — прошептала она.
— Умница.

Он обнял её. Она уткнулась ему в плечо.

Лена:
Я сидела, прижавшись к Андрею, и смотрела на Свету. На ней была красивая, дорогая пижама с единорогами, на шее — подвеска Tiffany, на тумбочке в спальне я видела её розовый подик, а в игровой комнате — десятки дорогих игрушек, раскрасок, кукол в коробках. У неё было всё. А у меня — ничего. Только самое необходимое.

— Света, — сказала я, не сдержавшись. — У тебя столько игрушек. А мне Андрей покупает только по праздникам.
— Лена, — Андрей напрягся.
— Что? Это правда! У неё куклы за тридцать тысяч, а у меня ни одной такой!

Я чувствовала, как внутри закипает злость. Зависть. Она была горькой, как полынь.

— Лена, прекрати, — сказал Дима.
— Нет! — я встала с дивана. — Почему ей можно всё, а мне нет? Почему она курит электронку когда хочет, а я просить должна? Почему у неё целая комната игрушек, а я в своей комнате даже полку не могу заполнить?
— Лена, сядь, — голос Андрея стал опасным.
— Не сяду!

Я смотрела на Свету. Она смотрела на меня. В её глазах было удивление и боль.

— Лена, — сказала она тихо. — Я не виновата, что Дима мне покупает. И я не виновата, что твой папочка покупает тебе меньше. Это не я решаю.
— Но ты могла бы поделиться! — выкрикнула я. — Ты могла бы подарить мне одну куклу! Хотя бы одну! А ты не даёшь!
— Это мои куклы, — Света встала, её голос дрожал. — Я имею право не дарить.
— Жадина! — выпалила я.

В комнате повисла тишина. Я поняла, что сказала лишнее. Андрей подошёл ко мне, взял за плечо.

— Лена, извинись.
— Нет.
— Извинись, или я отведу тебя домой и выпорю снова.
— Не надо, — я заплакала. — Света, прости. Я не хотела. Я просто завидую. Это плохо, я знаю. Но я не могу ничего с собой поделать.

Света подошла, обняла меня.

— Всё, Лена. Я не обижаюсь. Просто не проси больше мои куклы, ладно?
— Ладно, — прошептала я.

Мы стояли, обнявшись, и плакали обе.

Дима:
Я смотрел на них и думал. Лена завидует Свете. Это опасно. Зависть разрушает дружбу. Но сегодня они помирились. Я надеялся, что это надолго.

— Девочки, — сказал я. — Идите умывайтесь. Скоро завтрак.

Они ушли в ванную.

Андрей:
Я подошёл к Диме.

— Спасибо, что не вмешался.
— Она сама должна была понять, — ответил Дима. — Лена хорошая девочка, но ей не хватает твоего внимания.
— Я знаю. Но у меня не такие возможности, как у тебя.
— Дело не в возможностях, — Дима покачал головой. — Дело в том, что ты боишься её баловать. А она хочет чувствовать себя любимой. Иногда достаточно просто купить ей что-то маленькое, но от души.
— Может, ты и прав, — вздохнул я.

Света:
После завтрака Дима ушёл в кабинет работать. Лена с Андреем уехали домой. Я осталась одна. В голове крутилась мысль: скоро день рождения Димы. Через три дня. Я хотела сделать ему подарок. Не купить — сделать. Своими руками.

Я достала лист ватмана, карандаши, акварель. Села за стол в игровой комнате и начала рисовать его портрет. Я смотрела на его фотографию в телефоне — он на прошлом дне рождения, смеющийся, с чашкой кофе. Я старалась передать каждую черточку: его серые глаза, тёмные волосы, улыбку.

Часы тикали. Я рисовала, перерисовывала, стирала, начинала заново. К вечеру портрет был почти готов. Оставалось только добавить фон.

Я взяла баночку с синей краской, открыла её. И в этот момент я потянулась за кисточкой, задела баночку локтем. Краска опрокинулась и вылилась на ковёр. Большое синее пятно расплывалось по светлому ворсу.

— Нет! — закричала я.

Я попыталась вытереть краску тряпкой, но она только растеклась ещё больше. Ковёр был испорчен. Дорогой ковёр, который Дима привёз из Ирана.

Я заплакала. Села на пол, обхватила колени руками. Что я скажу ему? Он разозлится. Накажет. Может, выпорет ремнём.

— Света? — Дима зашёл в комнату. — Что случилось?

Я подняла на него заплаканные глаза.

— Папочка… я испортила ковёр.

Он подошёл, посмотрел на синее пятно. Потом на меня. На портрет, лежащий на столе.

— Ты рисовала?
— Я хотела сделать тебе подарок на день рождения. Портрет. А я задела баночку локтем, и краска вылилась. Прости, папочка, я не нарочно…

Он молчал. Я боялась поднять голову.

— Света, — сказал он наконец. — Встань.

Я встала, дрожа.

— Ковёр испорчен. Это дорогая вещь.
— Я знаю, папочка. Прости.
— Но ты не нарочно.
— Нет, честно!
— И ты рисовала мне подарок?

Я кивнула, вытирая слёзы.

Он взял портрет, посмотрел на него. Его лицо смягчилось.

— Хорошо получилось.
— Правда? — я не поверила.
— Правда. Очень похоже.

Он поставил портрет на стол, подошёл ко мне, взял за руку.

— За испорченный ковёр — наказание. Угол на 15 минут.
— Я понимаю, папочка.
— Но за подарок — спасибо. Я повешу его на стену.

Он поцеловал меня в лоб.

— Иди в угол. Сними подгузник. Голой.

Я разделась, сняла подгузник. Пошла в угол, встала на колени, подняла руки над головой. Сегодня без гречки. Я стояла, плакала, но не от обиды — от облегчения. Он не злился. Он понял.

Дима:
Я смотрел на неё в углу. Голую, с красными коленями, с мокрым лицом. И на портрет — на нём я был молодым, весёлым. Она старалась. Она хотела сделать мне приятно. А я наказал её за случайность. Но правило есть правило. Ковёр жалко, но он стоит меньше, чем её слёзы.

Я подошёл, вынул её из угла через 15 минут.

— Всё, маленькая. Хватит.
— Папочка, прости за ковёр.
— Забудь. Я закажу химчистку.
— А портрет?
— Повешу завтра. На самое видное место.

Он обнял меня.

Света:
На следующий день Дима повесил мой портрет в гостиной, над диваном. Я смотрела на него и чувствовала гордость.

— Папочка, тебе правда нравится?
— Очень, — он обнял меня за плечи. — Ты талантливая, маленькая.
— Спасибо.
— Не за что. А теперь собирайся. Завтра мой день рождения.
— А мы будем отмечать?
— Будем. Андрей подарил нам путевку на турбазу. На три дня. Вчетвером. Ты, я, Андрей и Лена.
— Правда? — я захлопала в ладоши.
— Правда. Завтра утром выезжаем.

Я бросилась ему на шею.

— Спасибо, папочка! Это лучший подарок!
— Не благодари. Андрей подарил. Я просто согласился.

Дима:
Я смотрел на неё, прыгающую от радости, и думал о том, что завтра мы уезжаем. Я надеялся, что отдых будет спокойным. Но что-то внутри подсказывало: берегись воды. Я отогнал эту мысль.

Света:
Утром мы загрузили вещи в машину. Дима взял мой чемодан, Андрей — свой. Лена сидела на заднем сиденье, бледная, молчала.

— Лена, ты чего? — спросила я.
— Не выспалась, — буркнула она.
— Андрей её наказал вчера, — тихо сказал Дима. — За то, что жаловалась. Так что не приставай к ней.

Я кивнула. Мы поехали.

Дорога была долгой. Я смотрела в окно, считала сосны. Дима включил музыку — тихую, спокойную. Андрей и Лена молчали. Через три часа мы приехали.

Турбаза стояла на берегу огромного озера. Вода была тёмно-синей, почти чёрной. Берег — песчаный, но холодный. Дом — деревянный, большой, с террасой.

— Красиво, — сказала я, выходя из машины.
— Да, — Дима обнял меня за плечи. — Но к воде не подходи близко. Глубоко. Дна нет.
— А кто-нибудь купается?
— Нет, холодно. Просто любуемся.

Мы занесли вещи в дом. Андрей и Лена заняли комнату на первом этаже, мы с Димой — на втором. Я выглянула в окно. Озеро было прямо подо мной. Вода казалась живой, она дышала, шевелилась.

— Папочка, а правда дна нет?
— Правда, — он подошёл, встал рядом. — Это карстовый провал. Очень глубоко. Поэтому не подходи близко. Поняла?
— Поняла.

Света:
Мы вышли на улицу. Солнце грело, но ветер с озера был холодным. Я надела ветровку. Лена вышла в одной футболке, дрожала.

— Лена, иди оденься, — сказал Андрей.
— Не хочу.
— Я сказал — иди.

Она не пошла. Андрей взял её за руку, увёл в дом. Я слышала, как он что-то говорит ей жёстким голосом.

— Не обращай внимания, — сказал Дима. — У них свои разборки.
— А у нас?
— А у нас всё хорошо, маленькая. Пока ты слушаешься.

Я прижалась к нему. Мы пошли к озеру. Вода была тёмной, почти чёрной. Я остановилась в трёх метрах от берега.

— Папочка, страшно.
— Не подходи, — он встал рядом. — Просто смотри.

Лена вышла из дома в кофте. Андрей шёл за ней. Она подошла к озеру ближе, чем я.

— Лена, отойди, — сказал Андрей.
— Не бойся, я не упаду.
— Отойди, я сказал.

Она отошла на шаг. Андрей расслабился, начал разговаривать с Димой о чём-то своём. Я смотрела на воду. В ней отражались облака.

— Света, иди сюда, — сказал Дима, отвлекаясь от разговора. — Посмотри, какая гладь.
— Я боюсь.
— Не бойся, я рядом. Иди, я тебя держу.

Я сделала шаг. Потом другой. Подошла к самому краю. Дима взял меня за руку. Вода была рядом — тёмная, холодная, бездонная.

— Красиво, правда? — сказал он.
— Да, — прошептала я.

И в этот момент Лена, которая стояла с другой стороны, сделала шаг назад, споткнулась о корягу и, падая, выставила руки вперёд. Её ладони толкнули меня в спину.

Я полетела в воду. Холод обжёг лицо, грудь, ноги. Я не успела вдохнуть — вода залила рот, нос. Я пыталась крикнуть, но вместо крика из горла вырвались пузыри. Я не умела плавать. Я дёргалась, хваталась за пустоту, но дна не было. Вода затягивала меня вниз.

Дима:
Я услышал всплеск. Обернулся — Светы не было рядом. Только круги на воде. Сердце ухнуло в пятки. Я прыгнул, не раздеваясь. Холод обжёг кожу, но я не чувствовал. Я нырнул, открыл глаза под водой. Увидел её — она тонула, её волосы разметались в воде, руки дёргались. Я схватил её за руку, потянул вверх.

Мы вынырнули. Она кашляла, задыхалась, плакала. Я плыл к берегу, держа её одной рукой. Андрей подбежал, вытащил нас обоих.

— Света! Света, ты слышишь меня? — я тряс её за плечи.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, но не говорила. Только плакала. И мычала. Губы посинели, вся она дрожала.

— Она в шоке, — сказал Андрей. — Неси её в дом.

Я взял её на руки. Она обхватила меня за шею, прижалась. Её тело тряслось. Я нёс её, чувствуя, как колотится её сердце — быстро, неровно.

Андрей:
Я обернулся к Лене. Она стояла на берегу, белая как мел, смотрела на свои руки.

— Лена, — сказал я тихо.
— Я не хотела! — закричала она. — Я споткнулась! Я случайно!
— Ты её толкнула.
— Я не специально!
— Молчать! — я схватил её за руку, рывком развернул и ударил по попе — сильно, так, что она отлетела в сторону и упала на землю.

Она закричала.

— Ты чуть не убила её, идиотка! Она не умеет плавать! Ты знаешь!
— Я не хотела! — Лена рыдала, сидя на земле.
— Вечером ты получишь такое наказание, что неделю сидеть не сможешь, сука. А сейчас — в дом. Сидеть в углу. Жди меня.

Она встала, шатаясь, пошла к дому.

Лена:
Я шла в дом, и ноги подкашивались. Я правда не хотела. Я споткнулась. Но Андрей не верил. Он никогда не верил. Я слышала, как он кричал на меня. Как ударил. Как назвал идиоткой. Я заслужила. Света могла утонуть. Из-за меня.

Я зашла в нашу комнату, встала в угол лицом к стене. И заплакала.

Света:
Дима занёс меня в дом. Я не могла говорить. Язык не слушался. В голове была пустота. Я только мычала и плакала. Он снял с меня мокрую одежду — платье, колготки, подгузник. Я стояла голая, дрожа.

— Всё, маленькая, — говорил он. — Всё прошло. Я здесь.

Он закутал меня в одеяло, взял на руки. Я прижалась к нему. Его тело было тёплым. Моё — ледяным. Я мычала, плакала, но не могла сказать ни слова.

— Не надо говорить, — он поцеловал меня в лоб. — Просто молчи. Я рядом.

Он нёс меня по комнате, качал на руках. Я чувствовала, как дрожит моё тело. Зубы стучали. Я не могла согреться. Только мычала и плакала.

Дима:
Я нёс её и чувствовал, как она трясётся. Её губы были синими, кожа — белой. Я винил себя. Я уговорил её подойти к воде. Я отвлёкся. Я не удержал. Если бы я смотрел на неё, а не на озеро — я бы успел. Это моя вина.

— Прости меня, маленькая, — прошептал я. — Прости, что не уберёг.

Она только мычала в ответ. И плакала.

Света:
Дима посадил меня на диван, принёс бутылочку с тёплым молоком. Я пила, но не могла остановить дрожь. Молоко было сладким, но я не чувствовала вкуса. Я мычала, пила, плакала.

— Пей, маленькая, — говорил он. — Надо согреться.

Я допила. Он дал бутылочку с водой. Я пила. Он дал чай. Я пила. Ничего не помогало.

Он посадил меня к себе на колени, обнял, укутал в два одеяла. Я сидела, прижавшись к его груди, и мычала. Плакала. Не могла остановиться. Слова не шли. Только звуки — жалобные, детские, беспомощные.

— Света, — он взял меня за подбородок. — Посмотри на меня.

Я подняла глаза. Он был бледным, уставшим, испуганным.

— Ты слышишь меня?
Я кивнула.
— Ты можешь говорить?
Я покачала головой. Не могла. Слова застревали в горле. Я только мычала громче.

— Хорошо. Не надо. Просто сиди.

Он качал меня на руках, как маленькую. Я чувствовала тепло его тела, но холод всё равно не уходил. Он был внутри меня.

Дима:
Час прошёл. Два. Она не переставала плакать и мычать. Я дал ей смесь — она выпила. Я дал компот — выпила. Я дал какао — выпила. Она пила всё, что я давал, но дрожь не уходила. Она молчала. Только мычала и плакала.

Я устал. Я был на грани. Я чувствовал, как внутри закипает отчаяние.

— Света, пожалуйста, — сказал я. — Успокойся. Ты в безопасности. Я здесь.

Она замычала громче, заплакала сильнее. Её тело снова затряслось.

— Ну что ещё? — я повысил голос. — Что мне сделать, чтобы ты перестала?!

Она вздрогнула.

— Я не знаю, что делать! — закричал я. — Я дал тебе пить, я согреваю тебя, я держу тебя на руках! Что тебе ещё надо, сучка?! Я устал! Я не могу больше!

Она замерла. Перестала мычать. Только слёзы продолжали течь по щекам. Она смотрела на меня испуганными глазами. В них был страх — не перед водой, а перед ним. Перед его криком.

— Прости, — сказал я тихо. — Прости, маленькая. Я не хотел кричать. Я просто… я боюсь. Я испугался. Я думал, что потерял тебя.

Она прижалась ко мне. Я почувствовал, как её тело расслабляется. Дрожь стала тише. Она закрыла глаза. Мычание прекратилось. Только слёзы ещё текли, но уже медленнее.

— Спи, — сказал я. — Спи, маленькая. Всё хорошо.

Она уснула у меня на руках. Тихо, без звука. Я сидел, боялся пошевелиться, чтобы не разбудить.

Дима:
Я смотрел на неё. Спала. Наконец-то. Я сидел, боялся пошевелиться, чтобы не разбудить. В голове крутились мысли: я виноват. Я уговорил её подойти. Я отвлёкся. Я не удержал. Если бы я не позвал её — ничего бы не случилось.

Я заплакал. Тихо, без звука. Слёзы текли по щекам, капали на её волосы.

— Прости меня, — прошептал я. — Прости, что не уберёг. Прости, что кричал. Я люблю тебя. Я очень тебя люблю.

Она спала. Не слышала. Только иногда вздрагивала во сне и мычала что-то неразборчивое. Но не просыпалась.

Андрей:
Я зашёл в комнату. Лена стояла в углу, лицом к стене. Она уже не плакала, просто стояла, опустив плечи.

— Лена, — сказал я.
— Я знаю, — прошептала она. — Я заслужила.
— Ты чуть не убила человека.
— Я знаю.
— Она не умеет плавать. Она могла утонуть.
— Я знаю, — её голос дрожал.
— Раздевайся.

Она разделась. Сняла кофту, джинсы, трусики. Осталась голая. Я достал ремень — кожаный, тяжёлый, тот, который брал только за самые серьёзные проступки.

— Ложись на кровать.

Она легла. Я встал рядом.

— За то, что ты толкнула Свету — двадцать ударов. За то, что не слушалась — ещё десять. За то, что споткнулась и не удержалась — пять. Итого тридцать пять.
— Папочка, я не выдержу…
— Выдержишь, сука. Ты должна это запомнить.

Я ударил. Первый удар. Она закричала. Я бил не спеша, с паузами. Она считала, плакала. Я видел, как на её попе вздуваются красные полосы. Как кожа лопается в некоторых местах, выступает кровь.

— Десять… пятнадцать… двадцать…

Она уже не кричала — она выла. Я продолжал бить.

— Двадцать пять… тридцать… тридцать пять.

Я остановился. Она лежала, не двигаясь. Вся попа была в крови, в синяках, в ссадинах.

— В угол. На колени. Руки на голову. До утра.

Она встала, шатаясь. Пошла в угол, встала на колени, подняла руки. Я насыпал гречку.

— Не смей вставать. Не смей опускать руки. Если упадёшь — начнём сначала.

— Хорошо, папочка… — прошептала она.

Я вышел, закрыл дверь.

Лена:
Я стояла в углу на коленях. Гречка впивалась в кожу. Руки затекли. Попа горела огнём. Я не могла плакать — слёзы кончились. Я смотрела на стену и думала о Свете. Она могла утонуть из-за меня. Я заслужила каждую полосу на своей заднице.

Через несколько часов я упала. Тело не слушалось. Я лежала на полу, свернувшись калачиком, и уснула. Андрей не пришёл.

Андрей:
Я зашёл через час. Она спала на полу, голая, вся в синяках и крови. Я поднял её, отнёс на кровать, смазал раны мазью. Она не проснулась. Я укрыл её одеялом, лёг рядом.

— Прости, маленькая, — прошептал я. — Но ты должна была понять.

Света:
Я не спала — уже под утро. Я лежала в кровати, прижавшись к Диме. Соска была во рту, но я не сосала — просто держала. Я смотрела в темноту и мычала. Тихо, еле слышно. Слёзы текли сами. Я не могла их остановить.

Дима гладил меня по спине, что-то шептал. Я не разбирала слов. Только чувствовала тепло его рук. Холод внутри понемногу отступал. Но говорить я не могла. И не знала, когда смогу.

Я думала о том, как упала в воду. Как холод обжёг кожу. Как я тонула. Как он спас меня. Он винил себя. Я не винила его. Я винила Лену. Но не злилась. Просто было страшно.

Я люблю его. Даже когда он кричит. Даже когда он называет меня сучкой. Потому что он спас меня. Потому что он рядом.

Я закрыла глаза и снова уснула — с соской во рту, с его рукой на своей спине.

Дима:
Я лежал, смотрел на Свету. Она спала, прижимаясь ко мне, с соской во рту. Иногда вздрагивала и мычала во сне. Я гладил её по спине и думал.

Сегодня я чуть не потерял её. Я уговорил её подойти к воде. Я отвлёкся. Я не удержал. Если бы Лена не толкнула её случайно — но толкнула. И я не успел.

Я спас её. Но я должен был не допустить этого. Это моя вина. И я буду помнить об этом всегда.

Она не говорит. Может быть, от шока. Может быть, от страха. Я не знаю. Но я буду рядом. Я буду ждать. Я буду делать всё, чтобы она снова заговорила. А если нет — буду любить её и такую.

Я поцеловал её в лоб, закрыл глаза.

— Прости меня, маленькая. Я никогда больше не подведу тебя. Обещаю.