Папина Малышка

Света:
Я проснулась от того, что солнце светило прямо в окно. Повернулась — Дима уже не спал, сидел на краю кровати и смотрел на меня. На тумбочке лежала моя розовая электронка. Вчера он вернул её после наказания. Сказал, что даёт последний шанс.

— Доброе утро, маленькая, — он погладил меня по голове.
— Доброе, папочка.
— Ты помнишь условия?
— Помню, — я села, потёрла глаза. — Без разрешения — пять тяжек в день. Потом спрашиваю, можно ли ещё.
— Правильно. И если я говорю «нет» — значит нет. Без истерик.
— Хорошо.
— Если нарушишь — я заберу электронку. Навсегда. Не на день, не на неделю. Навсегда.

Я вздрогнула. Он смотрел серьёзно, но я видела в его глазах что-то ещё. Он блефует? Не знаю. Но рисковать не хотелось.

— Я буду слушаться, — сказала я.
— Умница. А теперь вставай. Идём в душ.

Он помог мне встать, повёл в ванную. Снял мокрый подгузник, вымыл. Я стояла, смотрела на него. Он был спокойный, сосредоточенный.

— Папочка, — сказала я.
— М?
— А ты правда заберёшь электронку навсегда, если я нарушу?
— Правда.
— Даже если я очень попрошу?
— Даже тогда.

Я замолчала. Он выключил воду, вытер меня, взял на руки и понёс в спальню.

Дима:
Я нёс её и чувствовал, как она расслабляется. Она доверяет мне. Но я знал, что сегодня мы пойдём в кафе, и я буду проверять её команды. Она должна научиться слушаться мгновенно. Без «сейчас», без «я доигрывала». Это вопрос безопасности. Если она не будет выполнять команды сразу — в опасной ситуации она может пострадать.

Света:
Дима надел на меня свежий подгузник, колготки, трусики. Потом платье — красивое, синее, с длинным рукавом.

— Сегодня пойдём в кафе, — сказал он. — Будешь вести себя хорошо.
— А Лена? — спросила я, вспомнив, что мы давно не виделись.
— Лена сидит дома. Андрей не отпустил.
— Жалко…
— Не жалей. Она сама виновата. А ты должна быть послушной.
— Буду.

Он поправил воротник, причесал меня.

— Соску берём, но в кафе не вынимай её сама. Я скажу, когда нужно.
— А если я захочу?
— Потерпишь.

Он положил соску в карман, взял меня за руку.

— Завтракать.

Света:
На кухне пахло сырниками. Дима поставил передо мной тарелку — три пышных сырника, политых сметаной, с ягодами черники сверху. Я любила их, но сегодня утром аппетита не было.

— Открывай, — сказал он, отрезая кусочек.

Я открыла рот. Сырник был тёплым, сладким, с кислинкой от черники. Я прожевала, проглотила.

— Вкусно?
— Да, папочка, — кивнула я.

Он кормил меня медленно, ложкой за ложкой. Я съела всё, потому что не хотела его злить. Потом он дал бутылочку с тёплым молочным коктейлем — банановым, густым, сладким. Я пила, сжимая бутылочку обеими руками, и смотрела на него.

— Можно тяжку? — спросила я, когда допила.
— Одну.

Он достал мою розовую электронку, протянул. Я затянулась клубничным паром, отдала.

— Спасибо, папочка.
— Не за что. А теперь собирайся.

Он надел на меня туфельки, взял сумку, ключи.

— Поцелуй папочку.
Я чмокнула его в губы.
— Люблю тебя, маленькая.
— И я тебя, папочка.

Мы вышли.

Света:
В машине я сидела с соской во рту. Дима не разрешал вынимать. Я смотрела в окно, сосала. За окном мелькали дома, деревья, люди. Я думала о практике. Завтра снова идти в студию. Александр Иванович обещал дать мне самостоятельный проект.

— Света, — сказал он, не отрывая глаз от дороги.
— М? — промычала я сквозь соску.
— Сегодня я буду проверять твои команды. Если ты не выполнишь с первого раза — накажу.
— Какие команды? — я вынула соску.
— Вынь соску, отдай телефон, сядь ровно, не кричи. Всё, что я скажу.
— А если я не услышу?
— Услышишь. Я буду говорить громко.
— А если я задумаюсь?
— Задумаешься — накажу. Команда должна выполняться сразу. Без пауз.

Я вздохнула. Внутри шевельнулся страх. Он редко был таким строгим без повода. Значит, сегодня он настроен серьёзно.

— Поняла, папочка.
— Умница.

Он припарковался, заглушил двигатель, повернулся ко мне.

— Вынь соску.
Я вынула сразу, положила на колено.
— Молодец. Идём.

Мы вышли из машины.

Света:
Мы сели за столик у окна в уютном кафе. Пахло кофе и выпечкой. Дима заказал чёрный кофе, мне — вафельный рожок с мороженым и клубничный лимонад.

— Сядь ровно, — сказал он.
Я сидела ровно, выпрямив спину.
— Не клади локти на стол.
Я убрала локти.
— умница, — он кивнул.

Принесли мороженое — вафельный рожок, два шарика: ванильный и клубничный, политые шоколадным сиропом. Я взяла рожок в руку.

— Можно сладкое? — спросила я, хотя знала, что он разрешит.
— Можно.

Я начала есть. Вкусно. Мороженое таяло на языке, сироп был сладким. Я смотрела в окно, думала о Лене. Ей сейчас плохо. Андрей наказал её за то, что она жаловалась на него по телефону. Забрал телефон, запретил гулять. Я бы не выдержала.

— Света, выключи телефон.

Я играла в игру — строила ферму, кормила курочек. Не выключила. Пальцы сами двигались по экрану.

— Света.
— Сейчас, — ответила я, не поднимая головы.
— Я сказал — выключи, блять.
— Я доигрываю уровень…

Он выключил сам. Резко взял телефон из моих рук, положил на стол экраном вниз.

— Ты не выполнила команду с первого раза, сука.
— Я доигрывала…
— Завали ебало. Команда была. Ты не слушалась.

Он замахнулся — рука поднялась в воздух, готовая шлёпнуть меня по губам. Я зажмурилась, вжала голову в плечи. Люди за соседним столиком — молодая пара — смотрели. Дима опустил руку.

— В этот раз — предупреждение, дрянь. Сладкое до дома запрещаю.
— НЕТ! — закричала я, не контролируя себя. — НЕ НАДО! Я ДОЕМ!

Я потянулась к рожку с мороженым. Он забрал его, отодвинул на край стола.

— НЕТ! НЕ ЗАБИРАЙ!

Я закричала громче. Голос сорвался на визг. Я слышала, как за соседним столиком зашептались. Кто-то обернулся. Мне было всё равно. Я хотела мороженое.

— ЗАТКНИСЬ, СВИНЬЯ! — рявкнул он, и я увидела, как его глаза потемнели от злости.

Я не замолчала. Я орала.

— МОЛЧАТЬ, Я СКАЗАЛ! ТЫ ЧТО, АХУЕЛА СОВСЕМ?!

Он достал из кармана соску — розовую, на цепочке, — схватил меня за подбородок, нажал на щёки, заставляя разжать челюсть. Я закричала ещё громче, брыкаясь, пытаясь вырваться. Он вставил соску мне в рот.

— СОСИ. И МОЛЧИ, ТВАРЬ.

Я засосала. Стыд обжёг лицо, как кипятком. Люди смотрели. Пара за соседним столиком — девушка прикрыла рот рукой, парень отвернулся. Официантка замерла с подносом. Я плакала, сосала соску, чувствовала, как слёзы текут по щекам и капают на стол.

— Выходим, — сказал он.

Он взял меня за руку — крепко, не вырвешься — и вывел из кафе.

Дима:
Я вёл её к машине и чувствовал, как внутри всё кипит. Она устроила истерику при всех. Заставила меня вставить соску, как маленькому ребёнку. Люди смотрели. Это позор. Но я не бил её ремнём. Я сдержался. Я больше не бил ремнём. Но она не знала. И не узнает. А слова — это просто слова. Пусть боятся. Пусть знает, кто здесь главный.

Света:
Мы сели в машину. Дима завёл двигатель, но не поехал. Он повернулся ко мне. В его глазах была усталость и злость — та самая, от которой у меня подкашивались колени.

— Вынь соску, — сказал он тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в крике.

Я вынула сразу, положила на приборную панель. Всхлипнула.

— Ты нарушила команды, — он говорил сквозь зубы. — Ты не выключила телефон, сука. Ты закричала, как ненормальная. Ты заставила меня вставить соску при всех, скотина. Это позор. Для тебя и для меня. Ты меня заебала.
— Прости, папочка… — прошептала я, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.
— Молчать, дрянь. Не хочу слышать твой голос.

Я замолчала.

— Сними платье.
— Что? — я не поверила.
— Я сказал — сними платье, сучка. Быстро. Не заставляй меня повторять, пока я тебя здесь не выпорол.

Я дрожащими руками сняла платье. Осталась в колготках, трусиках и подгузнике.

— Колготки сними.
Я сняла.
— Трусики.
Я сняла. Осталась в подгузнике.
— Подгузник сними, свинья. Я тебе что сказал?

— НЕТ! НЕ НАДО! ПОЖАЛУЙСТА! — я закричала, прижимая руки к животу.
— Сними, или я сейчас тебя так отделаю, что ты неделю сидеть не сможешь, — его голос был ледяным.

Я сняла. Сидела голая. Холодно. Стыдно. Машина стояла на парковке, люди проходили мимо. Я молилась, чтобы никто не заглянул в окна.

— С этого момента ты молчишь. Ни звука. Поняла, тварь?
Я кивнула, зажав рот рукой.
— Если услышу хоть один звук — я тебя выпорю прямо здесь, на парковке. Хрен кто поможет.

Он завёл машину, поехал. Я сидела, вся дрожа. Ветер из открытого окна дул на голую кожу, волосы развевались. Я чувствовала себя маленькой. Беспомощной. Но внутри было странное спокойствие. Он наказал. Он рядом.

Дима:
Я смотрел на дорогу, но краем глаза видел её. Голую, дрожащую, с красным лицом от слёз. Мне было жаль её. Но она должна понять. Команды надо выполнять сразу. Нельзя кричать в кафе. Нельзя заставлять меня краснеть перед людьми.

Я сжал руль. Я люблю её. Но если я сейчас сдамся, она сядет на шею. Наказание должно быть жёстким. Чтобы запомнила.

Мы подъехали к дому. Я заглушил двигатель, повернулся к ней.

— Одевайся, поршивка.

Она надела подгузник, трусики, колготки, платье. Молча. Не глядя на меня. Руки тряслись так, что она едва попадала в рукава.

— Идём, — я взял её за руку, повёл в подъезд.

Света:
Мы зашли в квартиру. Дима закрыл дверь, помог снять туфельки.

— Раздевайся, — его голос был спокойным, но я уже знала — это спокойствие перед бурей.

Я сняла платье, колготки, трусики, подгузник. Стояла голая, глядя в пол.

— Иди в спальню. Ложись, живо.

Я пошла, легла на кровать лицом вниз. Он достал анальную пробку — силиконовую, тёмно-фиолетовую — и смазал её вазелином. Я слышала, как его пальцы скользят по силикону.

— Ты знаешь, за что?
— За то, что не слушалась… За то, что кричала в кафе… — прошептала я в подушку.
— Правильно. Ты АХУЕЛА, я смотрю. Забыла, кто тут главный?

Он вставил пробку. Я закричала — не от боли, от унижения. Чужеродный предмет внутри, холодный, скользкий.

— Я сказал — молчать, тварь! Заткнись, или я тебе сейчас вторую засуну!

Я зажала рот рукой, закусила ладонь, чтобы не издать ни звука.

— Вставай. Иди в зал. И до вечера ходишь голой. Молчишь, как рыба. Если захочешь что-то сказать — пишешь в телеграм. Или показываешь пальцем. Поняла?
Я кивнула.
— Иди, неблагодарная.

Я пошла в зал-кухню, села на диван, поджав ноги. Пробка внутри, голова кружилась. Я взяла телефон, написала:

«Папочка, можно воды?»

Он прочитал, пришёл через минуту с бутылочкой тёплого компота. Я пила, сжимая её.

«Можно соску?»

Он дал соску. Я сунула в рот, пососала.

«Можно писать?»

— Иди в туалет, — буркнул он.

Я пошла. Сидела на унитазе. Писала. Вернулась на диван.

Света:
Я сидела голая, с соской во рту, с пробкой внутри. Мне было стыдно. И больно. Но странно… спокойно. Он наказал. Он не бросил. Он рядом.

Я смотрела в окно. Солнце садилось. Небо было розовым. Я думала о том, как кричала в кафе. Как люди смотрели. Как он вставил мне соску при всех. Как он называл меня сукой и тварью. Мне было стыдно. Но я знала — он прав. Я не слушалась. Я заслужила.

Дима:
Я смотрел на неё из спальни через открытую дверь. Она сидела на диване, вся красная, опухшая, с соской во рту. Мне было жаль её. Но я знал — это нужно. Она должна понять, что команды — не шутка. Что если я говорю «выключи телефон» — она выключает. Без «сейчас». Без «я доигрываю».

Я не бил её ремнём. Я не хотел делать ей больно. Но она не знала этого. Она боялась. И этого страха было достаточно. А слова — они просто слова. Пусть запомнит, как я её называл. Пусть боится повторить.

Света:
К вечеру Дима подошёл ко мне. Сел на диван рядом.

— Хватит, — сказал он.

Я вынула соску, положила на подлокотник.

— Слушай меня внимательно, — он взял меня за подбородок, заставил смотреть в глаза.
Я кивнула.

— Ты нарушила команды в кафе. Ты не выключила телефон, сука. Ты закричала, как ненормальная. Ты заставила меня вставить соску при всех, при людях. Это позор. Я краснел за тебя, тварь. Ты вела себя отвратительно.
— Прости, папочка… — прошептала я.
— Молчать. Я не закончил.

Я замолчала, сжав губы.

— За это ты получила анальную пробку. И наказание тишиной. Ты поняла, почему?
— Да.
— Почему?
— Потому что я не слушалась.
— Правильно. А ещё?
— Потому что кричала.
— Правильно. А ещё?
— Потому что не выключила телефон, когда ты сказал.
— Правильно, — он отпустил мой подбородок. — В следующий раз, если я скажу команду, ты выполняешь её сразу. Без «сейчас», без «я доигрывала», без «я задумалась». Поняла, дрянь?
— Поняла, папочка.
— Если ты не слушаешься — ты получаешь наказание. Я не буду бить по попе при людях. Но я сделаю так, что тебе будет стыдно. Запомни это.
— Я запомнила.
— Умница.

Он обнял меня. Я прижалась к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце — ровно, сильно.

— А теперь хочешь одеться?
— Нет, — сказала я, сама удивившись своему ответу.
— Почему?
— Мне стыдно. Но я хочу ещё походить голой. Чтобы запомнить.
— Хорошо. Но пробку вынем через час.
— Хорошо, папочка.

Он поцеловал меня в лоб.

— Ты моя маленькая, даже когда ты дрянь.
— Я знаю, папочка. Спасибо, что не бросил.

Дима:
Я держал её в объятиях и чувствовал, как она расслабляется. Она приняла наказание. Она поняла. И даже попросила оставить её голой — чтобы запомнить. Она учится. Мне не нужно было бить её ремнём. Хватило слов. Хватило стыда.

Света:
Через час Дима вынул пробку. Я помылась в душе — он стоял рядом, смотрел, чтобы я не упала от слабости. Потом надел на меня свежий подгузник, пижаму — мягкую, розовую, с единорогами. Дал соску.

— Ложись, — сказал он.

Я легла на кровать. Он лёг рядом, обнял.

— Папочка, — прошептала я.
— Что, маленькая?
— Ты не злишься?
— Уже нет. Остыл.
— А если я снова нарушу?
— Снова накажу. Но ты постарайся не нарушать, сучка. Не доводи до греха.
— Я буду стараться.
— Знаю, — он погладил меня по голове.

Он поцеловал меня в лоб.

— Спи, маленькая.

Я заснула.

Света:
Я не спала — уже под утро. Я лежала, чувствуя его руку на своей спине, и думала о сегодняшнем дне. О кафе, о соске при людях, о том, как он заставил меня раздеться в машине, о пробке, о том, как я ходила голой. О том, как он называл меня сукой, тварью, свиньёй, дрянью, скотиной, поршивкой. Мне было стыдно. Но он был рядом. Он не отвернулся.

Я люблю его. Даже когда он кричит. Даже когда унижает. Даже когда наказывает. Потому что после наказания он всегда обнимает и говорит, что любит.

Дима:
Я лежал, смотрел на Свету. Она спала, прижимаясь ко мне, с соской во рту. Волосы растрепались, пижама задралась — я поправил, укрыл одеялом.

Сегодня она нарушила команды. Я наказал её. Жёстко. При людях — соской. Потом голой ходьбой и пробкой. Она поняла. Она не истерила дома. Она приняла.

Я не бил её ремнём. Я не хотел делать ей больно. Но она не знала этого. Она боялась. И этого страха было достаточно. А слова — они просто слова. Пусть знает, что я могу быть грубым. Пусть запомнит, как я её называл. Чтобы в следующий раз подумала, прежде чем истерить.

Я поцеловал её в лоб, закрыл глаза.

— Спи, моя маленькая. Я всегда буду рядом. Даже когда ты дрянь. Даже когда сука. Ты моя.