Папина Малышка

Где маленькая девочка узнаёт, что есть границы, которые лучше не переходить

Света:
Я проснулась от того, что Дима гладил меня по животу. Его ладонь была тёплой, движения медленными, круговыми. Я не открывала глаза — хотела ещё немного побыть в этом спокойствии.

— Доброе утро, маленькая, — сказал он тихо.

Голос был мягким, без вчерашней стали. Пахло кофе — он уже вставал и заварил.

— Ммм… — промычала я, прижимаясь к нему.

— Как спалось?

— Хорошо, — прошептала я, всё ещё не открывая глаз.

Я боялась, что если открою — спокойствие исчезнет.

Он поцеловал меня в лоб. Губы были сухими и тёплыми.

— Сегодня без глупостей, да?

Он спросил, но в голосе не было просьбы — было требование.

Я промолчала.

— Света.

Он взял меня за подбородок и повернул к себе. Пришлось открыть глаза.

— Сегодня без глупостей, — повторил он.

— Хорошо, — сказала я, но внутри уже зародилось что-то непокорное.

Я не могла обещать. Я знала, что снова буду проверять. Не могла иначе.

Дима:
Я смотрел в её сонные глаза. Она сказала «хорошо», но я видел этот огонёк. Она не успокоится. Не сегодня.

Я погладил её по щеке. Кожа была нежной, ещё тёплой после сна. Я хотел верить, что она послушается. Но не верил.

— Тогда вставай. Завтрак готов.

Света:
Я сидела за столом в одной футболке и подгузнике. Дима поставил передо мной тарелку с овсянкой — густой, с кусочками яблока.

— Ешь.

Я ненавидела овсянку. Особенно такую — когда хлопья разбухают и становятся склизкими.

— Я не хочу, — сказала я, отодвигая тарелку.

— Что значит «не хочу»?

Он нахмурился. Я видела, как дёрнулась его бровь.

— То и значит. Не хочу эту гадость.

— Ты будешь есть то, что я даю.

Голос стал жёстче. Он пододвинул тарелку обратно.

Я взяла ложку, поковыряла кашу, поднесла ко рту и отодвинула.

— Нет.

Сказала твёрдо. Сама не знала, зачем. Просто хотела увидеть, что будет.

Он встал. Подошёл ко мне, взял тарелку.

— Ты пожалеешь, — сказал он спокойно.

Это спокойствие было страшнее крика. Я знала, что вечером за это получу. Но сейчас я упёрлась.

— Всё равно не буду.

Он вылил кашу в мусорное ведро. Громко, с плеском.

— Тогда будешь голодной до вечера. Пойдём.

Он схватил меня за руку и повёл в ванную.

Дима:
Я вёл её за руку и чувствовал, как во мне закипает злость. Она проверяет меня с утра. Снова. Я не дам ей победить.

В ванной я открыл аптечку и достал кружку Эсмарха. Резиновая груша, наконечник, шланг. Она замерла, когда увидела.

— Что это? — спросила она тихо.

— То, что ты заслужила.

Света:
Я увидела резиновую грушу и поняла, что сейчас будет что-то новое. Что-то, чего я боялась больше ремня.

Живот сжался. Колени задрожали. Я попятилась.

— Нет, — прошептала я.

— Да, — сказал он твёрдо.

Он набрал тёплую воду в грушу. Я слышала, как булькает жидкость. Потом он подошёл ко мне.

— Сними подгузник.

Я не двигалась.

— Я сказал — сними.

Его голос не терпел возражений.

Я медленно отклеила липучки. Подгузник упал на пол.

— Нагнись. Обопрись руками о ванну.

Я выполнила. Мои руки дрожали так, что ванна вибрировала.

Он встал сзади. Я почувствовала холодный наконечник у ануса.

— Расслабься, — сказал он. — Будет легче.

— Не надо, папочка, пожалуйста… — всхлипнула я.

— Надо. За завтрак.

Он ввёл наконечник. Я закричала — не от боли, от унижения.

Я чувствовала, как резина входит в меня. Это было чужеродно, мерзко, страшно. Я сжалась.

— Расслабься, — повторил он.

Я попыталась. Он нажал на грушу. Тёплая вода потекла внутрь.

Ощущение было странным — сначала тепло, потом тяжесть, потом распирание. Мой живот начал раздуваться. Я стонала.

— Терпи, — сказал он. — Всю.

Он влил всю грушу. Я чувствовала, как вода заполняет кишечник. Мне хотелось вытолкнуть её, но он сжал мои ягодицы рукой, не давая.

— Держи, — приказал он. — Пять минут.

— Я не могу…

— Можешь.

Он отошёл и встал у двери, скрестив руки. Я стояла, согнувшись, держась за ванну. Живот распирало. Тошнота подступала к горлу.

Дима:
Я смотрел на неё. Она дрожала, стонала, но держалась. Я знал, что ей тяжело. Но она должна была понять, что есть наказания хуже ремня.

Я считал минуты. Три. Четыре. Пять.

— Время.

Она рванула к унитазу. Я слышал, как её выворачивало. Потом она заплакала — громко, навзрыд.

— Всё, — сказал я, подходя и обнимая её. — Всё, маленькая.

— Зачем… — рыдала она. — Зачем ты так…

— Чтобы ты помнила: есть вещи, за которые я наказываю жестко.

Она уткнулась мне в грудь. Я гладил её по спине.

— Пошли в душ. И потом — одеваться.

Света:
В машине я сидела, глядя в окно. Соски во рту не было — он разрешил обойтись. Но я чувствовала себя пустой. И униженной.

Живот всё ещё ныл после клизмы. Я боялась, что в колледже мне станет плохо.

— Слушай меня внимательно, — сказал он, не глядя на дорогу. — Сегодня никаких заходов в мой кабинет. Никаких «а если нет». После пар — сразу в машину. Поняла?

— Поняла, — сказала я тихо.

Я действительно не хотела сегодня провоцировать. У меня не было сил.

— Повтори, что будет, если ослушаешься.

— Клизма. И угол на гречке.

— И удар по промежности, — добавил он.

— Да, папочка.

Он припарковался. Я вышла.

Дима:
Я смотрел, как она идёт. Она была сломленной — сегодня. Но я знал, что завтра она снова начнёт.

Я вздохнул и пошел на работу.

Света:
Я сидела на лекции и не могла сосредоточиться. Мысль о клизме не отпускала. И ещё — я злилась. На него. На себя. На весь мир.

Вместо того чтобы пойти после пар к машине, я свернула в коридор и села на подоконник. Я смотрела в окно и думала.

Через пятнадцать минут пришло сообщение: «Ты где?»

Я не ответила.

Ещё через пять — звонок. Я сбросила.

Я хотела, чтобы он волновался. Чтобы прибежал. Чтобы что-то сделал.

Через минуту он стоял в коридоре. Лицо красное, глаза злые.

— Ты, блять… — прошипел он, хватая меня за руку. — Ты что творишь?

— Ничего, — сказала я спокойно. — Просто сижу.

— Я сказал — после пар в машину!

— А я не хочу.

Я смотрела ему в глаза. Вызов вернулся.

Он притянул меня к себе, прошептал на ухо:

— Ты получишь двойную дозу вечером. Клизму на два литра. И ремень до крови. Ты этого хочешь?

— Хочу, — прошептала я в ответ.

Он опешил. Я это видела.

Дима:
Она сказала «хочу». И я понял — она не просто проверяет границы. Она хочет, чтобы я был жестоким. Чтобы я доказывал свою власть снова и снова.

Я сжал её руку так, что она вскрикнула.

— Тогда получишь, — сказал я. — А сейчас — в машину. Бегом.

Она побежала. Я пошёл следом, чувствуя, как внутри всё кипит.

Света:
Мы зашли в квартиру. Дима не раздевался. Он сразу пошёл в ванную и достал кружку Эсмарха. На этот раз — большую, на два литра.

Я сглотнула. Мне стало страшно.

— Раздевайся. Ложись на кровать на бок. Подожми ноги к животу.

— Папочка, пожалуйста… — начала я.

— Молчать. Ты сама этого хотела.

Я разделась, легла. Поджала ноги. Сердце колотилось.

Он смазал наконечник вазелином. Я слышала, как булькает вода в кружке.

— Вводить буду медленно. Скажешь «стоп» — остановлюсь. Но потом добавим ещё. Поняла?

— Поняла…

Он ввёл наконечник. Я замерла.

— Поехали.

Вода потекла. Сначала было терпимо. Потом живот начал распирать. Я застонала.

— Стоп… — прошептала я на середине.

Он остановил. Через десять секунд продолжил.

— Я сказала стоп!

— Я сказал — потом добавим.

Он влил всё. Я лежала, не двигаясь, боясь, что лопну изнутри.

— Держи. Десять минут.

Он вышел. Я лежала одна, сжимая простыню, молясь, чтобы это скорее кончилось.

Дима:
Я стоял за дверью и слушал, как она стонет. Мне было больно за неё. Но я не мог остановиться. Она сказала «хочу». Я даю ей то, что она хочет.

Через десять минут я вернулся.

— Время.

Она сползла с кровати и побежала в туалет. Я слышал, как её рвало. Потом она вышла, бледная, с красными глазами.

— В угол. На гречку. На  час. Руки на голову.

Она пошла, не споря. Я насыпал гречку гуще, чем в прошлый раз.

Она встала на колени. Подняла руки. Я вышел.

Света:
Час я стояла на гречке. Колени болели, спина затекла, руки онемели. Но я не плакала. Я думала о том, зачем я это делаю.

Потом он зашёл. Подошёл, поднял меня.

— Всё, маленькая.

Он отнёс меня на диван, укутал в плед. Принёс бутылочку с тёплым молоком.

— Открой и пей.

Я пила. Он гладил меня по голове.

— Папочка, — сказала я.

— Мм?

— Я не хочу больше клизму.

— Тогда слушайся.

— Я постараюсь.

Он поцеловал меня в лоб.

— Я знаю.

Дима:
Я держал её на руках и чувствовал, как она постепенно расслабляется. Она проиграла сегодняшнюю битву. Но война продолжалась.

Я закрыл глаза и подумал: «Что же мы делаем друг с другом?»

Света:
Я лежала в кровати, прижавшись к Диме. Соска была во рту. Я сосала и смотрела в темноту.

Сегодня он перешёл черту. Но я сама её подвинула. Может, я и правда хочу, чтобы он был жестоким? Может, только так я чувствую себя живой?

Я не нашла ответа. Заснула под утро.

Дима:
Я не спал. Я смотрел на её лицо во сне — спокойное, беззащитное.

Завтра она снова начнёт. А я снова буду наказывать. И так — пока один из нас не сломается.

Я поцеловал её в лоб.

— Спи, маленькая.