Папина Малышка

Где маленькая девочка узнаёт, что есть наказания страшнее ремня

Света:
Я проснулась от того, что кто-то стоял надо мной. Я почувствовала его присутствие ещё до того, как открыла глаза - тяжёлый, плотный воздух, которым дышит только тот, кто уже давно не спит и ждёт. Я не хотела просыпаться. Не хотела видеть его лицо, не хотела слышать его голос.

- Вставай, - сказал он. Коротко, без приветствия.

Его голос был низким, без обычного утреннего тепла. Я ощутила, как по спине пробежал холод, но сразу же подавила этот страх. Не сейчас.

Я отвернулась к стене. Обои были холодными, под пальцами чувствовалась шершавая текстура.

- Света, я сказал - вставай.

- Отъебись, - буркнула я в стену.

Я сказала это специально. Чтобы он взорвался. Чтобы доказал, что ему не всё равно. Но внутри уже всё сжалось - я знала, что перешла черту.

Тишина. Такая тишина, когда слышно, как тикают часы на кухне, как за окном проезжает редкая машина, как в моей груди колотится сердце. Я знала, что перешла черту. Но я хотела этого. Хотела, чтобы он рассердился. Чтобы он сделал что-то. Чтобы он доказал, что ему не всё равно.

Потом он схватил меня за волосы. Резко, больно, и развернул к себе.

Пальцы впились в корни волос, кожа на затылке натянулась. Я вскрикнула, но не от боли - от неожиданности.

Мои глаза встретились с его - серыми, холодными, как утреннее небо за окном.

- Что ты сказала? - спросил он тихо. Очень тихо. Это было страшнее крика.

Я видела, как дёрнулся его зрачок. Он сдерживался. Это было видно по напряжённым скулам, по тому, как он слегка прикусил губу. Но я не остановлюсь.

- Отъебись, - повторила я, глядя прямо на него, не отводя взгляда.

Мой голос дрожал, но я старалась говорить твёрдо. Сердце колотилось где-то в горле. Я ждала удара.

Он не ударил. Он усмехнулся.

Эта усмешка была хуже любого крика. В ней было превосходство. Он знал, что я в его власти, и наслаждался этим.

И от этой усмешки мне стало ещё страшнее, чем от возможного удара.

- Хорошо, - сказал он. - Сегодня ты получишь сполна. А пока - в душ.

Он произнёс это так спокойно, будто обещал мне мороженое. Я поняла: он уже придумал наказание.

Он поднял меня с кровати, как тряпичную куклу, и потащил в ванную.

Его ладонь обхватила моё запястье - горячая, сухая, сильная. Я не сопротивлялась. Бесполезно.

Дима:
Я держал её за руку, чувствуя, как бьётся пульс на её тонком запястье. Она была лёгкой, почти невесомой, но внутри неё горел огонь, который она пыталась направить на меня. Она хотела, чтобы я сломался. Чтобы я ударил в ответ, накричал, выгнал. Она проверяла меня. И я должен был показать, что не сломаюсь.

- Заходи, - сказал я, открывая дверь ванной.

Мой голос звучал ровно, но внутри всё кипело. Я злился. На неё - за «отъебись». На себя - за то, что не ударил сразу. Но я сдержался. Наказание будет позже. И оно будет таким, что она запомнит навсегда.

Она вошла, не глядя на меня.

Света:
Он раздел меня. Быстро, без обычной нежности. Снял пижаму, потом мокрый подгузник.

Ткань отлипла от кожи, стало прохладно. Я стояла, глядя в стену, и не помогала ему. Пусть делает что хочет.

Он включил воду. Она была горячей, почти обжигающей, но я не сказала ни слова. Он начал мыть меня - жёстко, без той заботы, которая была раньше.

Мочалка царапала кожу - я чувствовала каждое движение, каждый узелок синтетической сетки. Гель щипал глаза, когда он мыл моё лицо. Я терпела.

- Повернись, - сказал он.

Я повернулась. Не потому, что послушалась - просто не видела смысла сопротивляться.

Он мыл спину, потом ноги. Я смотрела на кафельную плитку, на которой трещина шла от края до края, как молния. Я считала эти трещины, чтобы не думать о том, что будет дальше.

Потом он выключил воду, вытер меня - тоже жёстко, почти грубо - и повёл в спальню.

Полотенце царапало кожу, он тёр меня так, будто хотел содрать верхний слой. Я молчала.

Дима:
Я одевал её молча. Свежий подгузник, колготки, короткое платье, которое я выбрал накануне.

Мои пальцы дрожали от сдерживаемой злости. Я застегнул подгузник - щелчок липучки прозвучал громко в тишине. Колготки натянул резко, она пошатнулась, но не сказала ни слова.

Она стояла, как кукла, не помогая, не сопротивляясь. Я знал, что внутри неё всё кипит. Она ждала продолжения.

Я взял соску с тумбочки.

- Открой рот, - сказал я.

Я держал соску за кольцо, силиконовая часть была холодной.

- Нет.

Она сжала губы так сильно, что они побелели.

- Открой, сучка.

Я повысил голос, но не сорвался. Слово «сучка» вырвалось само - я сразу пожалел, но отступать было поздно.

- Иди нахуй.

Она сказала это спокойно, даже с вызовом. Её глаза сверкнули. Она хотела, чтобы я взбесился.

Я замер. В груди что-то оборвалось. Я смотрел на неё, на её бледное лицо, на сжатые губы, на глаза, в которых читался вызов. Она хотела, чтобы я сделал больно. И я сделаю.

Я глубоко вдохнул. Решение пришло мгновенно.

Я схватил её за подбородок, нажал на щёки, заставляя разжать челюсть.

Мои пальцы вдавились в кость. Я почувствовал, как она пытается сопротивляться - мышцы лица напряглись, но я был сильнее.

Соска вошла. Она выплюнула её мне в лицо.

Силикон шлёпнулся мне в щёку и упал на пол. Я услышал, как она часто дышит.

- Ты, блять... - я не договорил. Я поднял руку и ударил её по губам.

Удар был открытой ладонью - средней силы, но точный. Я почувствовал, как её губы вдавились в зубы, как она дёрнулась назад. Звук был влажный, неприятный.

Не сильно, но ощутимо. Она вскрикнула.

Этот вскрик - короткий, испуганный - заставил меня на секунду замереть. Но я взял себя в руки.

- Ещё раз выплюнешь - будет хуже.

Я наклонился, поднял соску, вытер её о свою футболку.

Я снова вставил соску. Она сжала губы, но не выплюнула. Стояла, дрожа, слёзы текли по щекам, но она молчала.

Я видел, как по её щекам катятся слёзы - медленно, одна за другой. Она не всхлипывала, просто стояла и плакала молча. Это было тяжело видеть, но я не должен был показывать слабость.

- Соси, - приказал я.

Мой голос был жёстким, металлическим.

Она пососала.

Я услышал тихий чмокающий звук - она подчинилась. Моё сердце на секунду смягчилось, но я тут же подавил эту слабость.

- А теперь, - я развернул её, перегнул через колено, задрал платье. - За твою дерзость.

Я действовал быстро. Одной рукой прижал её спину, другой задрал подол. Колготки были тонкими - я видел через них очертания подгузника. Но бить буду не по подгузнику.

Я ударил её по промежности. Резко, сильно.

Я нанёс удар сложенной ладонью - рёбрами ладони - прямо в то место, где колготки плотно прилегали к телу. Удар пришёлся в мягкие ткани, но через колготки и подгузник это было всё равно очень больно. Я почувствовал отдачу - её тело дёрнулось.

Она заорала. Не плакала - орала.

Крик был пронзительным, высоким, полным боли и неожиданности. Он разнёсся по всей спальне, ударился о стены. Я на секунду зажмурился, но не отпустил её.

- Это чтобы ты запомнила, - сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - В следующий раз, когда скажешь «иди нахуй», получишь вдвойне. Поняла?

Мои слова падали как камни. Я смотрел на её затылок - волосы растрепались, шея покраснела.

- Угу... - прошептала она.

Голос был сдавленный, будто ей не хватало воздуха.

- Словами, блять.

Я слегка сжал пальцами её ягодицу, напоминая, кто здесь главный.

- Да, папочка.

Это «папочка» прозвучало как пощёчина мне самому. Она сказала это с ненавистью? Со смирением? Я не понял. Но я принял это.

Я поднял её, поставил на ноги. Она шаталась.

Она пошатнулась - я едва успел её поддержать. Её ноги дрожали. Я почувствовал себя монстром. Но я не подал виду.

- Завтракать.

Света:
Я сидела за столом с соской во рту. Не сосала, просто держала.

Язык был сухим, соска мешала дышать, но я не смела её выплюнуть. Губы ещё горели после удара. Промежность ныла тупой, пульсирующей болью.

Дима забрал соску.

- Ешь, - сказал он, пододвигая тарелку с кашей.

Каша была рисовой, жидкой - такую я ненавидела. Но я открыла рот.

Я открыла рот. Он кормил меня. Ложка за ложкой.

Ложка стучала о зубы, когда он засовывал её слишком глубоко. Каша была тёплой, почти горячей. Я проглатывала, не жуя.

Я ела молча, не поднимая глаз. Внутри было пусто и больно. Но где-то глубоко - странное спокойствие. Он наказал. Он не ушёл.

Я боялась этого спокойствия. Боялась, что оно значит, что я принимаю это. Что мне это даже... Нет. Не думать.

- Умница, - сказал он, когда тарелка опустела. - А теперь бутылочка.

Его голос стал мягче. Он погладил меня по щеке тыльной стороной ладони. Я вздрогнула.

Он сунул мне в рот бутылочку с тёплым молоком. Я пила, сжимая её, смотрела в окно.

Молоко было сладким - он добавил мёд. Я пила большими глотками, потому что хотела пить. И потому что не хотела, чтобы он снова рассердился.

За окном было серое утро. Дождь ещё не начался, но небо было тяжёлым, готовым разродиться.

Дима:
Я смотрел, как она пьёт. Её руки дрожали. Она не смотрела на меня. Я знал, что ей больно. И физически, и морально. Но я не мог отступить. Она должна понять, что слова имеют последствия.

Я чувствовал, как во мне борются два человека. Один хочет обнять её и попросить прощения. Второй - наказать ещё сильнее. Я слушал второго.

- Пей, - сказал я. - Не выплёвывай.

Бутылочка почти опустела. Она сосала жадно, как маленькая.

Она пила. Я гладил её по голове. Она не отстранилась.

Мои пальцы скользили по её волосам - мягким, ещё влажным после душа. Она пахла моим шампунем. Это было странно - запах моего шампуня на ней.

Света:
В машине он не разрешал вынимать соску. Я сосала, смотрела в окно.

Силикон натирал нёбо. Я сосала механически, без мысли. В голове был туман.

Город просыпался, люди спешили по своим делам. А я ехала на очередную пару, которую ненавидела.

Я смотрела на женщину с коляской. Она улыбалась ребёнку. Я отвернулась.

- Приехали, - сказал он, паркуясь.

Он заглушил двигатель, и стало тихо. Слишком тихо.

Заглушил двигатель, повернулся ко мне.

- Вынь.

Я вынула соску. Изо рта потянулась ниточка слюны. Мне было стыдно.

Я вынула. Он забрал соску.

- После пар сразу к машине. Ни шага в сторону. Опоздаешь - вечером будешь стоять на гречке до утра.

Его глаза были серьёзными. Я знала, что он не шутит. Гречка - это боль в коленях через десять минут. До утра - это пытка.

- Хорошо.

Мой голос прозвучал тихо, покорно. Я сама себя не узнала.

- Поцелуй папочку.

Он наклонился ко мне. От него пахло кофе и табаком.

Я чмокнула его в губы. Он поправил воротник моего платья.

- Иди, маленькая. Вечером поговорим.

Он сказал это так, будто вечером меня ждёт что-то страшное. Я знала, что так и будет.

Я вышла. Ветер трепал волосы.

Ветер был холодным, но мне было жарко. Лицо горело. Я пошла ко входу, чувствуя, как при каждом шаге отзывается боль в промежности.

Дима:
Я смотрел, как она идёт к входу. Её походка была неуверенной, плечи опущены. Я знал, что она будет провоцировать снова. Она не могла иначе.

- Что ты делаешь, Дима? - спросил я себя.

Я сказал это вслух, сам себе. Голос в пустой машине звучал глухо.

- Дисциплинирую, - ответил я.

Но внутри зашевелился червячок сомнения.

- Или ломаешь?

Я не знал ответа.

- Время покажет.

Света:
Я сидела на лекции, не слушала. Голос лектора был далёким, как радио, работающее на другой волне. Я думала о том, как он ударил меня утром. Боль уже прошла, остался только след - не физический, другой. Мне было больно, но внутри - пусто. Я хотела снова его разозлить. Проверить, насколько далеко могу зайти.

Это было как наркотик. Страх, потом боль, потом облегчение. Мне нужна была новая доза.

После пары я пошла в его кабинет. Постучала и зашла.

Сердце колотилось. Я знала, что делаю. Но остановиться не могла.

Он сидел за столом, проверял работы. Поднял голову, посмотрел на меня. Я села на стул, положила ногу на ногу, платье задралось, оголив колготки.

- Здравствуйте, Дмитрий Иванович, - сказала я сладким голосом.

Я нарочно сказала по имени-отчеству, чтобы подчеркнуть дистанцию. И тут же нарушила её позой.

- Здравствуй. Садись ровно.

Он даже не повысил голос. Только бровь приподнял.

- А мне так удобно.

Я покачала ногой. Колготки зашуршали.

- Я сказал - сядь ровно.

В его голосе появился лёд.

- А если нет?

Я улыбнулась. Вызов был открытым.

Он посмотрел на меня. Встал, подошёл, наклонился к уху.

Я почувствовала его запах - кофе, пот, что-то мужское. Его дыхание было горячим.

Я чувствовала его дыхание - тёплое, с запахом кофе.

- Если ты хочешь получить вечером по промежности - продолжай, - сказал он тихо. - Я с удовольствием.

Его губы почти касались моего уха. Голос был низким, вкрадчивым. Он сказал «с удовольствием» - и я поняла, что он не шутит. Ему действительно нравится меня наказывать.

Я замерла. Он вернулся на место.

Я не могла дышать. Промежность снова заныла - от одного только слова.

- Иди. Жди в машине.

Он махнул рукой в сторону двери.

Я вышла, вся дрожа.

В коридоре я прислонилась к стене. Ноги подкашивались. Я победила? Нет. Я проиграла. Но почему мне было так... живо?

Дима:
Я смотрел, как она выходит. Она провоцирует, потому что не знает другого способа привлечь внимание. Я дам ей это внимание. Но так, как нужно.

Я сжал ручку в кулаке. Злость на неё смешивалась со злостью на себя. Почему я не могу просто поговорить с ней? Почему всегда должен быть ремень, угол, удары?

Я закрыл журнал. Вечером будет разговор.

Нет. Вечером будет наказание.

Света:
Мы зашли в квартиру. Дима закрыл дверь.

Щелчок замка прозвучал как приговор.

- Раздевайся. Сама.

Он стоял, скрестив руки на груди. Лицо непроницаемое.

Я сняла платье, колготки.

Ткань липла к телу. Пальцы дрожали. Я стояла в одном подгузнике, глядя в пол.

Он проверил подгузник - сухой.

Его пальцы залезли под резинку - холодные, уверенные. Я вздрогнула.

- Ложись.

Он указал на кровать.

Я легла на кровать. Он снял подгузник.

Липучки оторвались с треском. Я осталась полностью голой.

- За утро - ремень. Десять ударов. За хамство в кабинете - ещё пять. За выплюнутую соску - удар по промежности. И угол на два часа.

Он перечислял спокойно, как зачитывал приговор. Я считала: десять, пять, удар, два часа. Итого пятнадцать ударов ремнём плюс отдельный удар рукой.

- Но... - начала я.

Я хотела сказать, что это слишком. Что утром я уже получила. Что я больше не буду.

- Молчать.

Он сказал это тихо, но так, что я закрыла рот.

Он взял ремень. Кожаный, тяжёлый.

Это был его рабочий ремень - чёрный, с медной пряжкой. Он вытащил его из шлёвок брюк медленно, почти торжественно. Кожа скользнула, пряжка звякнула.

Я зажмурилась.

- Считай.

Он сложил ремень вдвое - так, чтобы удар приходился плоскостью, а не ребром. Встал сбоку от кровати.

Он бил не спеша, с паузами.

Первый удар.
Ремень опустился на ягодицы - широкой, тяжёлой полосой. Звук был глухим, мясистым. Боль пришла не сразу - сначала тепло, потом жжение, потом острый всплеск. Я вскрикнула.
- Один, - прошептала я.

Второй удар.
Чуть ниже. Ремень обжёг кожу, как раскалённый прут. Я дёрнулась, пальцы вцепились в простыню.
- Два...

Третий.
Он ударил по одному месту - специально. Боль наложилась на боль. Я зарыдала.
- Три!

Между ударами он молчал. Я слышала только его дыхание - ровное, спокойное. Он не торопился. Каждый удар обдумывал.

Четвёртый, пятый, шестой...
К седьмому я уже не кричала - я выла. Простыня намокла от слёз. Ягодицы горели так, будто на них сидели в кипятке.

Десятый удар (утро).
- Десять, - выдохнула я.

Пауза. Я слышала, как он перехватывает ремень.

- Теперь за колледж. Пять.
Голос был ледяным.

Одиннадцатый.
Удар пришёлся на нижнюю часть ягодиц, почти на ноги. Я закричала.
- Один... (из пяти)

Двенадцатый.
Он сместил удар на левую ягодицу. Я почувствовала, как на коже вздувается полоса.
- Два...

Тринадцатый.
Правую. Я закусила губу до крови.
- Три...

Четырнадцатый.
По центру. В самое чувствительное место.
- Четыре... - голос сорвался.

Пятнадцатый.
Последний. Он ударил сильнее всех. Я услышала, как ремень свистнул в воздухе. Удар обжёг так, что я на секунду потеряла голос.
- Пятнадцать... - прошептала я и разрыдалась.

Когда всё кончилось, я лежала, не двигаясь.

Тело не слушалось. Ягодицы пульсировали. Каждое прикосновение простыни причиняло боль. Я лежала лицом в подушку и плакала навзрыд.

- Встань.

Его голос был твёрдым. Я не могла. Но я встала. Ноги дрожали, я шаталась.

Я встала. Он поднял руку и ударил меня по промежности. Сильно.

Это был не шлепок. Он ударил сложенными пальцами - прямо в то место, которое уже болело после утреннего удара. Боль была острой, как нож. Она ударила в живот, в низ, в позвоночник. У меня перехватило дыхание.

Я закричала.

Крик был диким, нечеловеческим. Я схватилась за стену, чтобы не упасть. Слёзы хлынули ручьём.

- В угол. На колени. Руки на голову.

Он указал на угол в гостиной. Там уже стояла рассыпанная гречка - я видела жёлтые зёрна на полу.

Я пошла в угол, встала на гречку, подняла руки.

Гречка впилась в колени сразу - мелкие, твёрдые зёрна давили на кости. Я замерла, подняв руки над головой. Ладони сжала в замок, как он учил.

Он вышел.

Я слышала, как закрылась дверь на кухню. Как щёлкнула зажигалка. Он курил.

Два часа я стояла, плакала, думала. Он не сломался. Он наказал. И я... я была благодарна.

Я ненавидела себя за эту благодарность. Но где-то глубоко, под болью и стыдом, было тепло. Он не бросил меня. Он сделал это, потому что я важна для него. Или я просто сошла с ума?

Дима:
Я сидел на кухне, курил. Слышал, как она плачет.

Каждый всхлип отдавался в моей груди. Я смотрел на свою руку - ту, которой ударил её по промежности. Она всё ещё горела. Я ударил сильно. Слишком сильно?

Мне было больно. Но я знал, что это нужно.

Я затянулся. Дым щипал глаза. Я не плакал. Мужчины не плачут. Но внутри всё сжималось.

Она должна понять, что есть границы, за которые нельзя заходить.

Я затушил сигарету. Встал. Пошёл к ней.

Света:
Он зашёл, когда время вышло.

Я услышала его шаги. Мои колени онемели, руки затекли. Гречка впилась в кожу так глубоко, что я не чувствовала коленей.

- Выходи.

Голос был уставшим.

Я повернулась. Он подошёл, обнял меня.

Его руки обхватили мою спину, прижали к груди. Я уткнулась носом в его футболку. Она пахла табаком.

- Всё, маленькая.

Он погладил меня по голове. Я разрыдалась снова - но уже не от боли, а от облегчения.

- Прости, папочка...

Слова вырвались сами. Я правда чувствовала вину. И благодарность.

- Я знаю. А теперь ужинать.

Он поцеловал меня в макушку.

Он накормил меня, дал бутылочку. Я пила молоко, смотрела на него.

- Папочка, - сказала я.

- Что?

- Ты меня не бросишь?

Я боялась услышать ответ. Но спросила.

- Никогда.

Он сказал это твёрдо, глядя в глаза.

- Даже когда я плохая?

- Особенно когда ты плохая.

Я поверила ему. Потому что он только что доказал это. Ему было больно - но он наказал меня. Значит, ему не всё равно.

Я прижалась к нему. Он гладил меня по голове.

Дима:
Я держал её, чувствовал, как дрожит её тело. Она боится. Не меня - того, что я уйду. Я не уйду.

- Всё, маленькая. Всё.

Я закрыл глаза. Я чувствовал тепло её тела, слышал её дыхание. И знал, что завтра всё повторится. Потому что она снова будет провоцировать. А я - наказывать. И мы оба этого хотим.

Света:
Он уложил меня в кровать, дал соску, лёг рядом.

Соска привычно заполнила рот. Я сосала - это успокаивало.

- Закрывай глаза.

Я послушалась.

Я закрыла. Он гладил меня по голове.

Его пальцы скользили по волосам, от лба к затылку. Это было так нежно, что я снова чуть не заплакала.

- Папочка, ты не уйдёшь?

- Не уйду. Спи.

Я чувствовала его дыхание на своей щеке. Он был рядом.

Я заснула. Проснулась через час - его не было. Заплакала.

Пустота. Холод. Страх. Я села на кровати, выплюнула соску, закричала: «Папа!»

Он прибежал.

Шаги были быстрыми. Дверь открылась, зажёгся свет.

- Я здесь. Просто воду пил.

Он был запыхавшимся. Волосы растрёпаны. Глаза испуганные.

- Не уходи...

- Не уйду. Спать ляг, только.

Он лёг рядом, обнял меня, прижал к себе. Я чувствовала, как бьётся его сердце - быстро-быстро.

Я закрыла глаза.

Дима:
Я лёг рядом, обнял её. Она прижалась ко мне.

- Спи, маленькая. Я здесь.

Я пообещал себе, что не встану до утра. Даже если захочется пить или курить. Я останусь. Потому что она боится. А я - причина её страха. И её единственное спасение.

Света:
Я не спала. Я думала о сегодняшнем дне. О том, как он ударил меня по промежности. Мне было больно. Но внутри - спокойно. Он наказал. Он рядом.

Я провела рукой по животу - там ещё ныло после удара. Я нажала - боль отозвалась. И почему-то это было приятно. Не боль - а то, что он сделал это. Что он был рядом.

Я люблю его. Даже когда больно.

Я не знаю, что со мной. Но я хочу, чтобы он был рядом. Всегда.

Дима:
Я лежал, смотрел на неё. Она спала, прижимаясь ко мне.

Её дыхание было ровным. Ресницы дрожали. Во сне она казалась совсем маленькой. Беззащитной.

Сегодня я ударил её по промежности. Я не хотел. Но она не слушалась. Пришлось сделать больно.

Я вспомнил её крик. Как она заорала, когда моя ладонь опустилась на её тело. Мне стало дурно. Но я убедил себя, что это правильно.

Она должна знать: за дерзость - жёсткое наказание.

Я повторял это как мантру, чтобы уснуть.

Я поцеловал её в лоб, закрыл глаза.

- Спи, моя маленькая.

Но я не спал ещё долго. Я смотрел в потолок и думал, не монстр ли я. И не находил ответа.