Папина Малышка

🌸 Глава 1. Та, которая не сдаётся 🌸

Где колледж становится полем боя, а первый разговор — началом конца свободы

Света:
Я услышала будильник сквозь сон. Противный, настойчивый звук резал уши, проникал в голову, заставлял её раскалываться. Я зажмурилась сильнее, натянула одеяло на голову, свернулась калачиком и попыталась сделать вид, что меня не существует. Что квартиры нет, утра нет, колледжа нет, ничего нет.

— Вставай, — раздался голос Димы. Твёрдый, спокойный, без намёка на сомнение.

Я не ответила. Может быть, если я буду лежать тихо, он подумает, что я ещё сплю.

— Света, я сказал — вставай.

— Не хочу, — промычала я из-под одеяла, и мой голос прозвучал жалко, по-детски, хотя внутри всё кипело от злости. На него, на себя, на этот проклятый будильник.

Он стянул одеяло. Я почувствовала холод — утренний воздух обжёг кожу, и я зажмурилась ещё сильнее, но теперь уже не от желания спать, а оттого, что не хотела видеть его довольное, выспавшееся лицо. Под моей пижамой был подгузник — мокрый, как всегда по утрам. Я чувствовала тяжесть и противное тепло, но уже привыкла. Это была частью меня так же, как шрамы на душе, которые не заживают.

— Сейчас восемь утра, — сказал он. — У тебя пара в десять. Нужно успеть позавтракать, принять душ и собраться. Вставай.

— Не пойду на пару, — сказала я, не открывая глаз.

— Пойдёшь.

— Не пойду.

— Света, — его голос стал жёстче, в нём появились стальные нотки, которые не предвещали ничего хорошего. — Я не буду повторять.

Я открыла глаза. Он стоял надо мной — уже одетый, свежий, с чашкой кофе в руке, от которой поднимался пар. Я ненавидела его за эту способность просыпаться бодрым, за его ровное дыхание, за то, что он никогда не выглядел так, как я себя чувствовала — разбитой, пустой, выжатой.

— Ты что, не спишь вообще? — спросила я, садясь на кровати и кутаясь в одеяло.

— Сплю. Но я ложусь вовремя. В отличие от некоторых.

— Я не могла уснуть, — я провела рукой по лицу, стараясь стереть остатки сна. — Голова болела.

— Ты вчера до двух ночи смотрела мультики.

— Ну и что? — в моём голосе появились знакомые вызывающие нотки.

— Нарушение правила номер один. Ложиться не позже десяти. Мы это обсуждали.

Я закатила глаза. В комнате было серое утро, свет едва пробивался сквозь грязные окна, на подоконнике стояла банка с засохшими цветами, которые я забыла выбросить. Обои в цветочек, доставшиеся от прежних хозяев, казались насмешкой над моей жизнью — такой же пёстрой, но выцветшей.

— Папочка, ну подумаешь... — протянула я, надеясь, что он смягчится.

— Не «подумаешь», — он поставил чашку на тумбочку, сел на край кровати, и я почувствовала, как прогнулся матрас под его весом. — Ты нарушила правило. За это будет наказание.

— Какое? — спросила я с вызовом, хотя внутри всё сжалось в тугой комок. Страх и желание проверить границы боролись во мне, как всегда.

— Сегодня без сладкого. И вечером ремень.

— Но...

— Нет, — он перебил, и в его голосе не осталось места для споров. — Без споров.

Я замолчала, опустила голову. На коленях белели пальцы, впившиеся в одеяло. Я знала, что спорить бесполезно. Он сказал — значит, будет. Таким он был всегда. Сначала меня это бесило. Потом стало успокаивать. Предсказуемость. Жёсткость. Границы, за которые нельзя заходить. Это было то, чего мне так не хватало в детдоме, где границы были, но они были чужими, не моими.

— А теперь вставай, — он протянул руку. — Идём в душ. Я приготовлю завтрак.

Я взяла его руку. Он помог мне встать и повёл в ванную, одной рукой придерживая меня за талию, другой неся чистое полотенце. Я шла, смотрела на его широкую спину, на то, как уверенно он двигается, и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, несмотря на утро, холод и мокрый подгузник.

Света:
В ванной он снял с меня пижаму — сам, не доверяя мне. Я стояла, опустив руки, пока он расстёгивал пуговицы, стягивал ткань с плеч. Потом он расстегнул мокрый подгузник, свернул его аккуратно и бросил в специальный пакет, который висел на крючке. Здесь всё было на своих местах. Порядок, который он создал. И который меня пугал и притягивал одновременно.

— Заходи, — он включил воду, проверил температуру, подставив ладонь под струю.

Я залезла в душ. Вода была тёплой, приятной, она стекала по телу, смывая остатки сна и тупой головной боли. Он зашёл следом, взял мочалку, налил гель — запах ванили и чего-то мужского, его запах, смешался с паром.

— Руки вверх.

Я подняла руки. Он начал мыть меня — медленно, тщательно, без намёка на похоть. Просто забота. Он мыл каждую складочку, каждый сантиметр кожи. Шею, плечи, грудь, живот, спину, ноги. Интимные места — тоже. Я давно перестала смущаться. Это было частью нашей жизни. Нашей странной, неправильной, но единственно возможной жизни.

— Повернись.

Я повернулась. Он мыл спину, потом попросил наклониться, чтобы помыть ниже. Я подчинилась. Ванная была маленькой, кафельная плитка холодной, но вода и его руки согревали.

— Ты сегодня какая-то тихая, — заметил он.

— Думаю, — ответила я, глядя на стекающую воду.

— О чём?

— О том, почему ты со мной возишься.

— Потому что я тебя люблю.

— Но я же плохая.

— Ты непослушная. Но не плохая.

— Разве это не одно и то же? — я повернула голову, посмотрела на него. Вода стекала по его лицу, по плечам.

— Нет, — он выключил воду, взял большое махровое полотенце. — Плохая — это когда тебе всё равно. А тебе не всё равно. Ты просто проверяешь, уйду я или нет.

— И что, уйдёшь?

— Никогда.

Я посмотрела на него. В его глазах была уверенность. И я поверила. В который раз. Может быть, потому что хотела верить. Может быть, потому что боялась, что если не поверю, то рассыплюсь.

Он вытер меня — тоже сам. Провёл полотенцем по спине, рукам, ногам, между ног. Движения были привычными, отточенными. Потом взял за руку и повёл в спальню.

Света:
В спальне на кровати уже лежала приготовленная одежда. Розовое платье с кружевным воротником — слишком детское для девушки моего возраста, но я уже не спорила. Белые колготки, трусики и два подгузника — один на сейчас, второй в сумку, на смену.

— Ложись, — сказал Дима.

Я легла. Он взял подгузник — белый, с розовыми сердечками — и ловко застегнул его на мне. Проверил, чтобы не давил, чтобы резинки не впивались. Потом провёл рукой по животу, убеждаясь, что всё ровно.

— Садись.

Я села. Он надел на меня трусики поверх подгузника. Я всегда носила подгузник дома и когда гуляла с ним. В колледже — без. Но на прогулку с подружками он отвозил меня и ждал, потом забирал. Одна я никуда не ходила. Ни в магазин, ни в аптеку, ни к подруге. Даже в туалет в колледже — и то он знал, сколько времени я там.

— Руки вверх.

Я подняла руки. Он натянул колготки, поправил, чтобы не морщили. Потом платье — через голову, аккуратно, чтобы не помять воротник. Поправил кружево, одёрнул подол.

— Хорошо, — он осмотрел меня, как художник, оценивающий свою работу. — Красивая.

— Я не маленькая девочка, — буркнула я, глядя в сторону.

— Ты моя маленькая девочка, — он поправил лямку, провёл пальцем по воротнику. — Идём завтракать.

Он взял меня за руку и повёл на кухню. Второй подгузник он положил в свою сумку — я не носила ничего сама. Ни рюкзака, ни телефона. Всё было при нём. Я была при нём.

Света:
На кухне пахло овсянкой и кофе. Дима посадил меня на стул, поставил передо мной тарелку с кашей. Я хотела взять ложку, но он убрал мою руку.

— Правило номер четыре: папа кормит сам.

— Я могу сама... — начала я, но он перебил.

— Можешь. Но я хочу кормить.

Он зачерпнул кашу, подул, поднёс к моим губам. Пар поднимался к потолку, смешиваясь с запахом утра.

— Открывай.

Я открыла рот. Он кормил меня медленно, аккуратно, вытирал кашу, если она стекала по подбородку. Я чувствовала себя ребёнком. И это было странно… и приятно.

— Сегодня после пар ты идёшь домой сразу, — сказал он, поднося следующую ложку. — Никаких прогулок с подругами.

— Почему? — спросила я, жуя.

— Потому что я так сказал.

— А если я не пойду?

— Тогда наказание будет вдвойне.

— И какое? — я знала ответ, но хотела услышать.

— Ремень и угол на гречке.

Я замолчала. Знала, что он не шутит. Я видела его серьёзное лицо, чувствовала, как его пальцы сжимают ложку чуть сильнее, чем нужно.

Когда тарелка опустела, он вытер мне губы салфеткой — белой, шершавой.

— А теперь соска, — он взял с подноса розовую соску на цепочке.

— Не хочу, — я отвернулась, упрямо сжав губы.

— Света, правило номер пять: соска по команде папочки.

— Я ненавижу эту соску.

— Ты её любишь. Ты просто вредничаешь.

— Не правда.

— Тогда почему ты её сосёшь во сне?

Я замолчала. Он знал. Он всегда знал. Он видел меня насквозь, и это было и страшно, и облегчающе.

— Открой рот.

Я открыла. Он вставил соску. Я сжала губы, но сосать не начала. Просто держала.

— Соси, — приказал он.

Я пососала. Пластмасса была противной, резина — твёрдой. Но через минуту я привыкла. Сосать было… успокаивающе. Как в детстве, которого у меня не было.

— Умница, — он погладил меня по голове. — Соска будет у тебя во рту, пока я не разрешу вынуть. Поняла?

— Угу, — промычала я.

— Словами.

— Поняла, папочка.

— Хорошо. А теперь бутылочка.

Он взял бутылочку с тёплым молоком, протянул мне. Я взяла, но пить не стала. Просто смотрела на него.

— Пей, — сказал он.

Я припала к соске бутылочки. Молоко было сладким, тёплым, оно стекало по горлу, согревая изнутри. Я пила маленькими глотками, чувствуя, как внутри разливается спокойствие.

— Не выплёвывай, — предупредил он. — Пока не допьёшь.

Я пила. Он смотрел. Когда бутылочка опустела, я отдала её. Он забрал, поставил на стол.

— Соску не вынимай.

— Хорошо, — промычала я.

Он взял меня за руку, повёл в прихожую. Надел на меня туфельки — белые, с маленьким каблучком, которые он выбрал сам. Поправил платье, взял свою сумку.

— Поцелуй папочку.

Я чмокнула его в щёку. Его кожа пахла кофе и утренней свежестью.

— Люблю тебя, маленькая.

— И я тебя, папочка.

Он взял ключи, и мы вышли.

Света:
В машине я сидела с соской во рту. Дима не разрешал вынимать её, пока мы не приедем. Я смотрела в окно — серое небо, голые деревья, лужи на асфальте — и сосала соску. Город просыпался, люди спешили по своим делам, а я ехала на очередную пару, которую ненавидела, но на которую обязана была прийти.

Я думала о том, как сильно изменилась моя жизнь. Раньше я ходила одна. Гуляла с кем попало, пила, курила. А теперь Дима отвозил меня, ждал, забирал. Если я хотела погулять с Леной, он отвозил меня в кафе, ждал в машине и забирал ровно через час. Ни минуты больше. Одна я никуда не ходила. Ни в магазин, ни в аптеку, ни к подруге. Даже в туалет в колледже — и то он знал, сколько времени я там.

Это было унизительно. И это было спасением.

— Приехали, — сказал он, паркуясь у серого здания колледжа.

Он заглушил двигатель, повернулся ко мне. В салоне стало тихо, только слышно было, как за окном шуршат шины проезжающих машин.

— Вынь соску.

Я вынула. Он взял её, положил в бардачок.

— После пар сразу иди к машине. Не задерживайся.

— Хорошо.

— Я буду ждать. Если опоздаешь — накажу.

— Знаю.

— Поцелуй.

Я чмокнула его в губы. Он поправил воротник моего платья.

— Иди. Я люблю тебя.

— И я тебя.

Я вышла из машины и пошла к входу. Ветер трепал волосы, подол платья бился по ногам. Я чувствовала на себе его взгляд и знала, что он не уйдет, пока я не скроюсь за дверью.

Света:
Я сидела на лекции по истории искусств в третьем ряду у окна. Лектор, пожилой мужчина в очках с толстыми стёклами, бубнил что-то про барокко, про светотень, про гениев эпохи Возрождения. Я рисовала в тетради цветочки — одни и те же, кружок с лепестками, и думала о своём.

Лена толкнула меня локтем. От неё пахло дешёвыми духами и жвачкой.

— Ты чего? — шепнула я, не поднимая головы.

— Скучно, — ответила она. — Дмитрий Иванович сегодня принимает зачёты по дизайну.

— И что?

— Ты готова?

— Нет, — я усмехнулась, отложила ручку. — Но он меня всё равно примет. Я же его любимица.

— Ты его провоцируешь, — Лена покачала головой, и её светлые волосы зашевелились. — Зачем?

— Потому что он злится красиво.

— Ты ненормальная.

— Знаю.

Я улыбнулась уголками губ.

После пары я поднялась, поправила платье и пошла в кабинет Димы. Коридоры были пустыми, только где-то далеко слышались голоса. Я постучала и зашла.

Он сидел за столом, проверял работы. Перед ним лежала стопка листов, он что-то писал красной ручкой. Увидел меня, кивнул.

— Здравствуйте, Дмитрий Иванович, — сказала я сладким голосом, стараясь, чтобы в нём слышалась насмешка.

— Здравствуй, Светлана. Садись.

Я села на стул напротив, положила ногу на ногу, откинулась на спинку. Платье задралось, оголив колготки. Я знала, что он заметил, но он не подал виду.

— Сядь ровно, — сказал он.

— А что, так нельзя? — я притворно удивилась.

— Нельзя.

Я вздохнула, опустила ногу. В кабинете пахло бумагой и кофе. На стене висели плакаты с интерьерами, на подоконнике стоял фикус в горшке.

— Вы сегодня злой, — заметила я.

— Я сегодня усталый. Давай к делу. Ты готова к зачёту?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не учила.

— А что ты делала?

— Смотрела мультики.

— Света, — его голос стал твёрже, в нём появились те самые стальные нотки. — Ты специально это делаешь?

— Что именно?

— Провоцируешь меня.

— А вы злитесь? — я улыбнулась, наклонив голову.

— Я не злюсь. Я расстраиваюсь.

Я замолчала. Расстраивается. Это было хуже, чем злость. Злость я умела принимать, даже любила её — она была знакомой, понятной. А расстройство... расстройство означало, что ему не всё равно. И это пугало.

— Извините, — буркнула я, опустив взгляд.

— Дома извинишься, — он достал билет. — А сейчас отвечай.

Я кое-как ответила. Он поставил «удовлетворительно».

— Ты можешь лучше, — сказал он, закрывая журнал. — Но для этого нужно учить.

— А вы будете меня заставлять?

— Буду.

— И как?

— Сегодня вечером сядем за учебники. И никуда не уйдём, пока не выучишь.

— А если я не захочу?

— Тогда будет ремень.

Я улыбнулась. Он знал, что мне нравится, когда меня заставляют. Когда есть границы. Когда есть последствия.

— Хорошо, папочка, — сказала я тихо, почти шёпотом.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах было что-то, чего я не могла прочитать — усталость, нежность, твёрдость.

— Иди. Жди в машине. Я скоро буду.

Я встала, поправила платье и вышла.

Света:
Я вышла из колледжа, подошла к машине. Дима уже сидел за рулём, курил, опустив стекло. Дым таял в холодном воздухе. Увидел меня, затушил сигарету в пепельнице, открыл дверь.

— Опоздала на три минуты.

— Лена болтала.

— Ты должна была сказать, что тебя ждут.

— Я и сказала.

— Сказала через десять минут после звонка.

Я залезла в машину, надулась, сложив руки на груди. Он достал из бардачка соску.

— Открой рот.

— Не хочу.

— Света, — его голос стал жёстче. — Не заставляй меня повторять.

Я открыла рот. Он вставил соску.

— Соси. Доедем домой — вынешь.

Я пососала. Он завёл машину, выехал. Мы молчали. Я смотрела в окно на проплывающие дома, на людей, которые шли по своим делам, и чувствовала, как успокаиваюсь.

Света:
Мы зашли в квартиру. Дима закрыл дверь на замок, помог снять куртку.

— Иди в комнату.

Я пошла. Он зашёл следом, закрыл дверь.

— Снимай платье.

Я сняла. Осталась в колготках, трусиках и подгузнике. Он проверил подгузник — сухой. Снял колготки, трусики.

— Ложись.

Я легла на кровать. Он расстегнул подгузник, свернул, бросил в пакет. Достал новый, застегнул.

— Садись.

Я села. Он надел на меня домашнее платье — короткое, мягкое, из розового флиса. Без рукавов, чтобы я не перегревалась.

— Соска, — он взял с тумбочки соску. — Открой рот.

Я открыла. Он вставил соску. Я пососала.

— Молодец, — он погладил меня по голове. — Ходи с ней, пока я готовлю обед.

Он вышел. Я сидела на кровати, сосала соску и чувствовала себя маленькой. Глупой. Но в безопасности.

Света:
Дима позвал меня на кухню. Я пришла, села на свой стул. Он поставил передо мной тарелку с супом — куриным, с лапшой, который я любила.

— Соску вынь.

Я вынула, положила на стол. Он взял ложку, зачерпнул суп, подул.

— Открывай.

Я открыла рот. Он покормил меня. Суп был вкусным, но я не хотела это признавать.

— Не хочу больше, — сказала я после пятой ложки.

— Съешь половину.

— Не буду.

— Света, — его голос стал жёстче. — Правило номер три: кушать всё, что дают.

— А я не хочу.

— Ты хочешь, чтобы я тебя наказал?

— Может быть.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом поставил ложку, взял меня за подбородок. Его пальцы были тёплыми, но твёрдыми.

— Ты специально это делаешь?

— Что именно?

— Провоцируешь.

— А ты злишься?

— Я не злюсь. Я расстраиваюсь.

Я опустила голову. На глазах выступили слёзы — не от обиды, от стыда.

— Извини.

— Ешь.

Я съела половину. Он покормил меня до конца.

— Молодец, — он вытер мне губы салфеткой. — А теперь бутылочка.

— Не хочу.

— Надо.

Он взял бутылочку с тёплым молоком, протянул мне. Я взяла, но пить не стала.

— Пей, — сказал он. — И не выплёвывай.

Я припала к соске бутылочки. Молоко было сладким, тёплым. Я пила маленькими глотками. Он смотрел. Я чувствовала его взгляд — внимательный, спокойный.

— Всё, — сказала я, когда молоко кончилось.

— Молодец.

Он забрал бутылочку, поставил на стол.

— А теперь иди, отдохни. Через час сядем за уроки.

Я пошла в комнату, легла на кровать. Соска снова была у меня во рту — он заставил взять её перед уходом. Я лежала, смотрела в потолок, на трещину, похожую на молнию, и думала о том, что скоро снова начнётся: уроки, провокации, наказания. И так каждый день.

Света:
Через час Дима зашёл в комнату. В руках он нёс учебники, тетради, ручки.

— Садись за стол.

Я села. Он принёс учебники, тетради.

— Сегодня разбираем тему, которую ты провалила на зачёте.

— Не хочу.

— Не хочешь — будешь.

— А если я не буду?

— Тогда ремень.

— И угол?

— И угол.

— На гречку?

— На гречку.

Я вздохнула. Он был непреклонен.

— Ладно, — я взяла ручку.

Мы занимались час. Я отвечала, он объяснял. Я снова провоцировала — давала неправильные ответы, перебивала, хамила. Он терпел, но я видела, как напрягаются его скулы, как сжимаются пальцы на ручке.

— Света, — сказал он, когда я в очередной раз сказала «не знаю» на вопрос, который знала. — Ты делаешь это специально.

— Что?

— Провоцируешь меня на наказание.

— А если и так?

— Тогда ты его получишь.

— Какое?

— Ремень. Десять ударов. И угол на час.

— За что?

— За хамство, за нежелание учиться, за провокацию.

Я улыбнулась. Я добилась своего.

— Хорошо.

Он встал, взял ремень, висевший на спинке стула. Кожаный, тяжёлый.

— Ложись.

Я легла на кровать. Он снял с меня подгузник.

— Считай.

Он бил не спеша, с паузами. Я считала, плакала, но не сдавалась. Каждый удар отдавался в теле, но внутри было странное спокойствие. Он наказывал. Он не бросал.

Когда всё кончилось, я лежала, не двигаясь. Попа горела, слёзы текли по щекам.

— В угол, — сказал он.

Я встала, пошла в угол. На полу была рассыпана гречка — мелкая, колючая. Я встала на колени, подняла руки на голову.

— На час, — сказал он и вышел.

Я стояла, плакала. Колени болели, спина затекла. Но внутри было спокойно. Он наказал. Он не бросил. Он рядом.

Через час он вернулся.

— Выходи.

Я повернулась. Он подошёл, обнял меня.

— Всё, маленькая. Наказание закончено.

— Прости, папочка… — прошептала я в его плечо.

— Я знаю. А теперь садись, доучиваем.

Мы доучили. Я ответила на все вопросы. Он похвалил.

— Умница. Теперь можешь отдохнуть.

Он надел на меня свежий подгузник, пижаму, дал соску.

— Иди, ложись. Я скоро приду.

🌙 Ночь: укладывание и страх одиночества

Света:
Я легла в кровать. Соска была во рту, но я не засыпала. Я ждала Диму. Без него сон не приходил.

Он пришёл через десять минут. Лёг рядом, обнял меня.

— Закрывай глаза.

Я закрыла. Он гладил меня по голове, по спине. Я чувствовала его дыхание, его тепло.

— Папочка, — прошептала я.

— Что?

— Не уходи.

— Никуда не уйду. Спи.

Я пыталась уснуть, но не могла. В голове крутились мысли. О завтрашнем дне, о наказании, о том, что я снова провоцировала. Зачем? Чтобы он обратил внимание. Чтобы он сказал: «Ты моя, я тебя не отпущу».

— Папочка?

— М?

— Ты меня не бросишь?

— Никогда.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Я прижалась к нему. Он обнимал меня, гладил. Я чувствовала, как сон подкрадывается.

— Спи, маленькая. Я здесь.

Я заснула. Крепко, без снов.

🌙 Ночь: пробуждение без него

Света:
Я проснулась от того, что кровать была пустой. Димы не было рядом. Я села, испуганно огляделась. В комнате было темно, только ночник горел тусклым светом, отбрасывая тени на стены.

— Папочка? — позвала я тихо.

Никто не ответил.

— Папочка! — громче.

Я заплакала. Слёзы потекли сами. Я хотела встать, но замерла. Мне было страшно. Страшно, что он ушёл. Что бросил. Что больше не вернётся.

Я свернулась калачиком, обняла подушку. Соска выпала изо рта. Я не стала её искать.

— Папочка…

Дверь открылась. Дима вошёл, включил свет. Я зажмурилась от яркости.

— Что случилось? — спросил он, подходя к кровати.

— Ты ушёл… — прошептала я.

— Я на кухню, воды попить. Ты же спала.

— Я проснулась, а тебя нет.

— Иди сюда, — он сел на кровать, взял меня на руки.

Я обняла его, уткнулась в плечо.

— Не уходи, — прошептала я.

— Никуда не уйду, — он погладил меня по спине. — Я просто вышел на минуту.

— Я боюсь, когда тебя нет.

— Знаю. Поэтому я всегда рядом.

Он уложил меня обратно, лёг рядом, обнял. Взял с тумбочки соску, вставил мне в рот.

— Соси, зайчонок. И спи.

Я пососала. Он гладил меня по голове.

— Папочка, — прошептала я.

— Что?

— Ты не уйдёшь, пока я не усну?

— Не уйду. Буду лежать, пока ты не уснёшь.

— И даже когда усну?

— И даже когда уснёшь. Я буду рядом.

Я закрыла глаза. Его рука лежала на моей спине, тёплая, тяжёлая. Я чувствовала себя в безопасности.

— Спи, маленькая.

Я заснула. В этот раз — крепко, без снов.

Дима:
Я лежал, смотрел на Свету. Она спала, прижимаясь ко мне. Соска выпала, я взял её, положил на тумбочку.

Она такая хрупкая. Такая потерянная. Она провоцирует, чтобы получить наказание, чтобы убедиться, что я не уйду. И я каждый день доказываю ей это.

Я устаю. Но я люблю её. И знаю, что без меня она сломается.

Я поцеловал её в лоб, закрыл глаза.

— Спи, моя маленькая. Я всегда буду рядом.