Папина Малышка

Света:
Я проснулась от того, что подгузник был мокрым и холодным. Я ненавидела это чувство. Ненавидела, что не могу контролировать даже это. Я лежала, смотрела в потолок и злилась. На себя, на него, на всю эту жизнь.

Ткань подгузника отяжелела и прилипла к коже. Я чувствовала, как моча остывает, и от этого становилось мерзко и противно. Я сжала кулаки под одеялом.

— Вставай, — раздался голос Димы.

Он стоял в дверях, уже одетый, с чашкой кофе. Я не ответила. Только сильнее сжала кулаки.

— Света, я сказал — вставай.

— Отвали, — буркнула я в подушку.

Голос прозвучал глухо, но я знала — он услышал.

Он зашёл в комнату, сел на край кровати. Я отвернулась к стене.

— Что ты сказала? — его голос стал опасным, низким.

— Отвали, я сказала. Не слышишь?

Я специально повысила голос. Хотела, чтобы он взорвался. Хотела боли. Хотя бы так я почувствую, что живу.

Он схватил меня за плечо, развернул к себе. Пальцы впились в кожу через тонкую пижаму.

— Смотри на меня, когда говоришь.

— Не хочу на тебя смотреть.

Я отвернулась, но он сжал плечо сильнее, и я поморщилась от боли.

— Ещё раз скажешь «отвали» — получишь по губам.

— Да пошёл ты, — выпалила я, глядя ему прямо в глаза.

Сердце колотилось где-то в горле. Я ждала удара.

Он замер. Потом его лицо стало злым — не тем спокойным гневом, а настоящей, животной злостью. Он поднял руку и ударил меня по губам — не сильно, но ощутимо.

Звук был глухой, влажный. Моя голова дёрнулась назад. Губы защипало, и я почувствовала привкус крови — кажется, прикусила изнутри.

— Ещё слово, и будет больнее, — сказал он тихо, почти ласково.

Эта ласковость была страшнее крика. Я замолчала, но внутри всё кипело. Я ненавидела его за этот контроль. Ненавидела себя за то, что терплю.

— Вставай. Идём в душ.

Он поднял меня за руку, даже не дав опомниться. Я не сопротивлялась. Зачем? Он всё равно сильнее.

Дима:
Я вёл её в ванную и чувствовал, как во мне поднимается волна злости. Она специально провоцирует. Хочет, чтобы я ударил сильнее. Но я не дам ей сломать меня. Я накажу по правилам.

Её рука в моей ладони была тонкой, почти ломкой. Я сжал её чуть сильнее, чем нужно, и услышал, как она тихо вскрикнула.

Света:
Он раздел меня, снял мокрый подгузник.

Липучки отклеились с влажным треском. Холодный воздух коснулся кожи, и меня пробрала дрожь. Я стояла, сжав кулаки, и молчала.

— Ты сегодня какая-то дерзкая, — заметил он, включая воду.

— А ты какой?

Я сказала это с вызовом, но голос дрожал.

— Я — твой папочка. А ты — моя маленькая девочка. И ты будешь меня слушаться.

— А если нет?

Я посмотрела ему в глаза. Вода уже потекла, пар начал подниматься.

— Тогда будешь стоять в углу на гречке и ждать, пока я не решу, что ты достаточно наказана.

— И только?

— И ремень. И анальная пробка. И лишение сладостей на неделю. Выбирай.

Он перечислял спокойно, будто говорил о погоде. Я замолчала. Анальная пробка — это было то, чего я боялась. Он ещё ни разу не использовал её, но правило было в списке.

Он начал мыть меня — жёстко, без нежности. Тёр мочалкой, будто хотел смыть с меня мою дерзость.

Синтетическая мочалка царапала кожу. Особенно больно было на спине, где кожа тоньше. Я стиснула зубы.

— Больно, — сказала я.

— Терпи. Сама виновата.

Он не остановился. Наоборот, потёр сильнее. Я чувствовала, как краснеет кожа.

Я терпела. Потом он выключил воду, вытер меня полотенцем — тоже жёстко, почти грубо — и повёл в спальню.

Дима:
Я вытирал её и видел, как дрожит её тело. Она боится. Но не показывает. Я должен быть жёстким, иначе она сядет на шею.

Полотенце оставляло на её коже красные полосы. Я заметил, но не остановился.

Света:
Он надел на меня свежий подгузник, белые толстые колготки, короткое, синтетическое, розовое платье.

Подгузник был мягким и сухим — приятное облегчение после мокрого. Колготки он натянул резко, и они зашуршали. Платье было розовым, с кружевным воротником — я ненавидела его за то, что оно делало меня похожей на маленькую девочку.

Я стояла, как кукла, не помогая, не сопротивляясь.

— Хороша, — сказал он, осматривая меня. — Как маленькая куколка.

— Не называй меня так.

— Как?

— Куколкой.

Мой голос прозвучал зло, но внутри всё сжалось.

— А кто ты? Ты моя игрушка. Моя собственность. Я делаю с тобой что хочу.

Он сказал это спокойно, даже с улыбкой. Но глаза были серьёзными. Я опустила голову. Слова жгли, но внутри было странное тепло. Он прав. Я его. И это… почему-то успокаивало.

— Завтракать.

Он взял меня за руку, повёл на кухню. Я шла, глядя в пол.

Дима:
Я смотрел на её опущенную голову и знал: она приняла это. На время. Но через час снова начнёт бунтовать.

Я сжал её руку, и она не отдёрнула.

Света:
Дима посадил меня на стул, поставил тарелку с овсянкой. Я смотрела на кашу и не хотела есть. Вообще ничего не хотела.

Овсянка была густой, с комками — я ненавидела комки. Желудок сжался от одного вида.

— Ешь, — сказал он.

— Не хочу.

— Света, не начинай.

— Я сказала — не хочу!

Я отодвинула тарелку. Ложка звякнула о край.

Он вздохнул, взял ложку, зачерпнул кашу.

— Открывай рот.

— Не буду.

— Открывай, или я сам открою.

— Не откроешь.

Я сжала челюсти так сильно, что заныли зубы.

Он нажал пальцами на щёки, заставил разжать челюсть. Ложка вошла, я выплюнула кашу ему на руку.

Тёплая масса шлёпнулась на его пальцы. Я увидела, как он замер.

— Сука, — выругался он. — Ты что творишь?!

— Не буду есть эту дрянь!

Я закричала, сама не узнавая свой голос.

— Будешь!

— НЕТ!

Он перегнул меня через колено, стянул подгузник и шлёпнул по голой попе. Раз, другой, третий.

Удары ладонью были звонкими и жгучими. Я дёргалась, но он держал крепко.

— Будешь слушаться?

— НЕТ! — заорала я.

— Блять, — он шлёпнул ещё раз, сильнее. — Будешь?

— ДА! — закричала я, потому что стало невыносимо больно.

Попа горела. Я всхлипнула.

Он посадил меня обратно, зачерпнул кашу. Я открыла рот, съела. Потом ещё. Потом ещё. Плакала, давилась, но ела.

Каша была тёплой и противно-сладкой. Я проглатывала, не жуя, чтобы скорее закончить.

— Вот так, — сказал он, когда тарелка опустела. — Есть не так сложно, сучка.

Я молчала, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

— А теперь соска.

Он взял с подноса розовую соску на цепочке. Я сжала губы.

— Открой рот.

— Нет.

— Я сказал — открой.

— НЕ ХОЧУ!

Он попытался вставить соску силой. Я сжала зубы, замотала головой, вырывалась.

Я чувствовала, как резина скользит по губам, и мне становилось дурно от отвращения.

— Света, прекрати, блять!

— НЕТ! НЕ НАДО! НЕ ХОЧУ!

Я закричала, забилась. Он схватил меня за подбородок, нажал на щёки, заставляя разжать челюсть. Соска вошла, я выплюнула её на пол.

Силикон шлёпнулся об пол и откатился под стол.

— Ты, блять, — он посмотрел на меня, и в глазах его была ярость.

— Не буду! — заорала я. — Не буду носить эту дурацкую соску! Я не маленькая! Хватит!

Я кричала и сама не понимала, что говорю. Внутри всё кипело.

Он поднял руку и ударил меня по губам. Больно. Я замерла.

Удар был сильнее утреннего. Губы онемели, и я почувствовала, как из уголка рта потекла слюна с кровью.

— Ещё раз выплюнешь — получишь сильнее, — сказал он тихо, страшно.

Он наклонился, поднял соску, вытер её о свою футболку.

Он снова взял соску, вставил мне в рот. Я сжала губы, но не выплюнула. Стояла, вся дрожа, слёзы текли по щекам.

— Сосать, дрянь, — приказал он.

Я пососала. Пластмасса была противной, резина — твёрдой. Я сосала и плакала.

— Умница, — он погладил меня по голове. — Соска будет у тебя во рту, пока я не разрешу вынуть. Поняла?

— Угу, — промычала я.

— Словами, блять.

— Поняла, папочка.

Голос прозвучал сдавленно, сквозь соску.

— Хорошо. А теперь бутылочка.

Он взял бутылочку с тёплым молоком, сунул мне в рот.

— Пей. И не выплёвывай, иначе я тебе не просто по губам дам.

Я пила, сжимая бутылочку обеими руками, и чувствовала, как внутри всё затихает. Соска мешала, но я пила, захлёбываясь.

Дима:
Я смотрел, как она пьёт, как дрожат её руки. Она сломалась. Но я знал — ненадолго.

Я погладил её по голове, и она не отстранилась.

Света:
В машине я сидела с соской во рту. Дима не разрешал вынимать её. Я смотрела в окно, сосала и думала о том, как ненавижу себя. За то, что слабая. За то, что не могу сопротивляться. За то, что мне это нравится.

Губы болели. Я провела по ним языком и почувствовала солоноватый привкус крови.

— Приехали, — сказал он, паркуясь.

Он заглушил двигатель, повернулся ко мне.

— Вынь соску.

Я вынула. Изо рта потянулась ниточка слюны. Мне было стыдно.

Он взял её, положил в бардачок.

— После пар сразу иди к машине. Не задерживайся.

— Хорошо.

— Я буду ждать. Если опоздаешь — накажу.

— Знаю.

— Поцелуй папочку.

Я чмокнула его в губы. Он ответил, но сухо.

Он поправил воротник моего платья.

— Иди. Я люблю тебя, маленькая дрянь.

— И я тебя, — прошептала я.

Я вышла из машины и пошла в колледж, чувствуя, как при каждом шаге колготки трут разгорячённую после шлепков кожу.

Дима:
Я смотрел, как она идёт. Её походка была неуверенной. Я знал, что она что-то задумала.

Я завёл машину и уехал, но всю дорогу думал о её глазах. В них был вызов.

Света:
Я сидела на лекции и не слушала. В голове крутилось утро. Как он ударил меня по губам. Как заставил взять соску. Как назвал сучкой.

Голос лектора был далёким, как радио на другой волне. Я смотрела в окно, но ничего не видела.

— Света, ты чего? — спросила Лена, толкнув меня локтем.

— Ничего.

— У тебя губа припухшая.

— Упала.

— Опять он?

— Не твоё дело.

Я отвернулась к окну. Лена вздохнула и отстала.

Мне хотелось сделать ему больно. Не физически — он сильнее. А по-другому. Нарушить правило. Самое главное. То, за что он точно накажет. Жёстко. С унижением.

Я перебирала в голове правила. Правило 7: «Не трогать себя в интимных местах без разрешения». Я никогда не нарушала его. Он был строг. Говорил, что это грязно, что это только для него, что я не имею права.

Я решила. Сегодня вечером я нарушу.

Сердце забилось быстрее. Я уже представляла его лицо, когда он зайдёт и увидит. И наказание. Я почти хотела его.

Света:
Мы вернулись домой. Дима закрыл дверь, помог снять куртку.

— Иди в комнату, переодевайся.

— Сам переодень, — сказала я с вызовом.

— Что?

— Ты меня всегда одеваешь. Вот и раздевай.

Я сказала это спокойно, глядя ему в глаза. Хотела показать, что не боюсь.

Он посмотрел на меня, но ничего не сказал. Завёл в комнату, снял платье, колготки, подгузник.

Его руки двигались быстро, без обычной медлительности. Он был зол.

Надел боди.

— Соску давать?

— Давай.

Он удивился — я видела по бровям. Но дал.

Я взяла соску, сунула в рот, пососала. Он погладил меня по голове.

— Умница. Я приготовлю ужин.

Он вышел. Я осталась одна.

Я вынула соску, положила на тумбочку. Легла на кровать, расстегнула боди, спустила подгузник. И начала трогать себя. Медленно, специально. Ждала, что он зайдёт.

Пальцы скользили по коже. Я не чувствовала удовольствия — только страх и возбуждение от страха. Я ждала.

Он зашёл через пять минут.

— Света, ты где…

Он замер. Увидел меня. Глаза его стали тёмными, злыми.

— Что ты делаешь, блять?

— То, что хочу, — сказала я.

Мой голос дрожал, но я старалась говорить твёрдо.

— Ты нарушила правило.

— Нарушила.

— Ты знаешь, что за это будет?

— Знаю.

Он подошёл, схватил меня за руку, рывком поднял с кровати.

Пальцы впились в запястье так сильно, что я вскрикнула.

— Ты специально это сделала?

— Специально, — я смотрела ему в глаза.

— Зачем?

— Хочу, чтобы ты меня наказал.

— Накажу, сучка. Так накажу, что неделю сидеть не сможешь.

Он развернул меня, шлёпнул по попе. Раз, другой, третий.

Удары были открытой ладонью, но сильными. Я дёрнулась.

— Будешь ещё трогать себя?

— Буду, — выдохнула я.

— Блять, — он подошёл к шкафу, достал коробку.

Я знала, что там. Анальная пробка.

Он достал анальную пробку. Небольшую, но я знала — она причиняет боль.

Силиконовая, тёмно-фиолетовая, с широким основанием. Я сглотнула.

— На колени.

Я встала на колени. Пол был холодным.

Он смазал пробку вазелином — я слышала, как пальцы скользят по силикону.

— Расслабься, — сказал он. — Будет легче.

Он ввёл пробку. Я закричала.

Ощущение было чужим, болезненным. Сначала давление, потом резкая боль, потом распирание. Я сжалась, но он держал.

— Терпи, — сказал он. — Это наказание за твою грязную игру.

Он ввёл до конца. Я чувствовала, как широкое основание упирается в ягодицы.

Он застегнул подгузник поверх пробки, надел трусики, боди.

— Сиди. И не смей вынимать. Я скажу когда.

— На сколько? — прошептала я.

— На два часа. И вечером ремень. И угол. И никаких сладостей неделю.

Я сидела, чувствуя пробку внутри. Было больно. Унизительно. Но странно… приятно.

Дима:
Я смотрел на неё. Она сидела на диване, сжавшись в комок. Я знал, что ей больно. Но она нарушила правило. И она сама этого хотела.

Я пошёл на кухню готовить ужин. Мне нужно было отвлечься.

Света:
Я сидела на диване, сжимая подушку. Дима готовил ужин, не глядя на меня. Я чувствовала себя грязной. И возбуждённой.

Каждое движение отдавалось внизу живота. Пробка давила изнутри. Я боялась пошевелиться.

— Иди кушать, — сказал он через два часа.

Я встала, пошла на кухню. Каждый шаг был пыткой.

Села за стол.

— Вынь пробку.

Я вынула. Силикон вышел с влажным звуком. Я положила пробку на салфетку, чувствуя облегчение и пустоту одновременно.

— В угол. На колени. Руки на голову.

Я пошла в угол. Там уже была насыпана гречка.

Я встала на колени, подняла руки над головой, сцепив пальцы в замок.

— Стоять час, — сказал он. — И думай, какая ты плохая девочка.

Гречка впилась в колени сразу — мелкие, твёрдые зёрна давили на кости. Я замерла.

Он сел ужинать. Я стояла, плакала. Внутри было пусто.

С каждой минутой боль в коленях становилась острее. Руки затекали. Я смотрела в угол и считала обои.

Через час он подошёл.

— Выходи.

Я повернулась. Колени не слушались, я пошатнулась.

Он обнял меня.

— Всё, маленькая. Наказание закончено.

— Прости, папочка…

Слова вырвались сами. Я правда чувствовала вину.

— Я знаю. А теперь ужинать.

Он накормил меня, дал бутылочку. Я пила молоко, смотрела на него.

— Папочка, — сказала я.

— Что?

— Ты меня не бросишь?

— Никогда.

— Даже когда я плохая?

— Особенно когда ты плохая.

Я улыбнулась сквозь слёзы. Он поцеловал меня в лоб.

Дима:
Я держал её и чувствовал, как она дрожит. Она снова проверила — и я не сломался.

Я поцеловал её в макушку. Она пахла моим шампунем.

Света:
Дима уложил меня в кровать, дал соску, лёг рядом, обнял.

— Закрывай глаза.

Я закрыла. Он гладил меня по голове, по спине. Движения были медленными, успокаивающими.

— Папочка, — прошептала я.

— Что?

— Ты не уйдёшь, пока я не усну?

— Не уйду.

— И даже когда усну?

— И даже когда усну.

Я прижалась к нему. Его рука лежала на моей спине. Я чувствовала себя в безопасности.

— Спи, маленькая дрянь.

Я заснула. Крепко, без снов.

Дима:
Я смотрел на её лицо во сне — спокойное, беззащитное. Соска выпала, я взял её, положил на тумбочку.

Она такая хрупкая. Такая потерянная. Я не могу её бросить.

Света:
Я проснулась от того, что кровать была пустой. Димы не было рядом. Я села, испуганно огляделась. В комнате было темно, только ночник горел тусклым светом.

Сердце заколотилось. Холодный пот выступил на спине.

— Папочка? — позвала я тихо.

Никто не ответил.

— Папочка! — громче.

Я заплакала. Слёзы потекли сами, горячие и солёные. Я свернулась калачиком, обняла подушку. Соска выпала изо рта. Я не стала её искать.

— Папочка…

Дверь открылась. Дима вошёл, включил свет.

— Что случилось?

— Ты ушёл… — прошептала я.

— Я в туалет. Ты же спала.

— Я проснулась, а тебя нет.

Я всхлипывала, как маленькая. Мне было стыдно, но я не могла остановиться.

— Иди сюда, — он сел на кровать, взял меня на руки.

Я обняла его, уткнулась в плечо. От него пахло табаком и потом.

— Не уходи, — прошептала я.

— Никуда не уйду, — он погладил меня по спине.

Он уложил меня обратно, лёг рядом, обнял. Взял с тумбочки соску, вставил мне в рот.

— Соси. И спать.

Я пососала. Он гладил меня по голове.

— Папочка, — прошептала я.

— Что?

— Ты меня не бросишь?

— Никогда.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Я закрыла глаза. Его рука лежала на моей спине. Я чувствовала себя в безопасности.

— Спи, маленькая.

Я заснула.

Дима:
Я лежал, смотрел на неё. Она прижималась ко мне даже во сне. Я не мог её бросить. Никогда.

Я поцеловал её в лоб и закрыл глаза.

Света:
Я не спала. Я думала о том, как я провоцировала его сегодня. Как трогала себя. Как получила анальную пробку. Мне было больно. И унизительно. Но странно… приятно.

Я провела рукой по животу — там ещё ныло. Но это была хорошая боль. Боль, которая говорила: «Ты не одна. Тебя видят. Тебя наказывают. Значит, ты нужна».

Он наказал. Он не бросил. Он рядом.

Я люблю его. И знаю, что он любит меня. Даже когда я плохая.

Дима:
Я лежал, смотрел на Свету. Она спала, прижимаясь ко мне. Соска выпала, я взял её, положил на тумбочку.

Она такая хрупкая. Такая потерянная. Она провоцирует, чтобы получить наказание, чтобы убедиться, что я не уйду. И я каждый день доказываю ей это.

Сегодня я вставил ей анальную пробку. Я не хотел. Но она нарушила правило. Пришлось сделать больно, чтобы она поняла.

Я вспомнил её крик, когда пробка вошла. Мне стало дурно. Но я убедил себя, что это правильно.

Я устаю. Но я люблю её. И знаю, что без меня она сломается.

Я поцеловал её в лоб, закрыл глаза.

— Спи, моя маленькая девочка. Я всегда буду рядом.