Папина Малышка

Где маленькая девочка узнаёт, что одиночество — самое страшное наказание

Света:
Я проснулась от того, что Дима разговаривал по телефону. Голос у него был серьёзный, я сразу поняла — что-то случилось. Он стоял у окна, повернувшись ко мне спиной, и я видела, как напряжены его плечи.

— Да, я понял. Когда? С сегодняшнего дня? Хорошо.

Он положил телефон, повернулся ко мне. Лицо было усталым.

— Вставай. Колледж закрыли на дистанционку.

— Что? — я села, протирая глаза. — Надолго?

— Неизвестно. Пока на неопределённый срок.

Я моргнула. За окном было серое утро, и эта новость казалась такой же серой. Я не знала, радоваться или огорчаться. С одной стороны — не надо каждое утро тащиться на пары. С другой — я буду сидеть дома. С ним. Целыми днями. Без перерыва.

— И что я буду делать? — спросила я, натягивая одеяло до подбородка.

— Учиться. Дистанционно. Я буду следить, чтобы ты вовремя включалась в конференции и делала задания.

Он говорил спокойно, но я чувствовала в его голосе металл. Он уже готовился к бою.

— А если я не буду? — спросила я, специально растягивая слова.

— Будешь. Иначе накажу.

Он даже не посмотрел на меня. Вышел из комнаты. Я лежала, смотрела в потолок и думала. Целый день дома. Это значит, он будет видеть каждое моё движение. Каждый каприз. Каждую провокацию. И никуда не денется.

— Интересно, — прошептала я в пустоту.

Мой голос прозвучал глухо, но внутри что-то ёкнуло. Я боялась этого интереса.

Дима:
Я вышел в коридор и прислонился к стене. Дистанционка — это значит, я буду с ней 24/7. Она сведёт меня с ума. Но и я не дам ей спуску.

Я закрыл глаза и сделал глубокий вдох. В голове уже прокручивались сценарии: отказы от еды, хамство, провокации. Я был готов.

Света:
Дима покормил меня завтраком. Каша рисовая на молоке — жидкая, без комков, но я всё равно её ненавидела. Он кормил меня с ложки, я глотала, не жуя, чтобы быстрее закончить. Потом бутылочка с тёплым молоком. Всё как обычно, до тошноты.

— Сиди здесь, — сказал он, убирая посуду. — Смотри мультики. Через час включишь конференцию.

— А если не включу? — спросила я, играя с соской на цепочке.

— Накажу.

— Чем? — я подняла на него глаза.

— Увидишь.

Он ушёл в свой кабинет, закрыв за собой дверь. Я слышала, как щёлкнул замок — он работал удалённо и не хотел, чтобы я отвлекала.

Я сидела на диване с соской во рту, смотрела мультики, но думала о другом. О том, как его разозлить. Как сделать так, чтобы он обратил на меня внимание. Мне было скучно. Мне было страшно от этой скуки. Я привыкла, что он всегда рядом, контролирует, наказывает. А сейчас он просто ушёл и оставил меня одну.

Я вынула соску, положила на подлокотник. Встала, подошла к двери его кабинета. Прислушалась. Он разговаривал с кем-то по видео — я слышала приглушённые голоса.

Я вернулась на диван, села, обхватив колени руками. Через час он вышел.

— Конференция через пять минут. Иди в комнату, включай ноутбук.

— Не хочу, — сказала я, глядя в сторону.

— Что значит «не хочу»?

— Не хочу учиться. Хочу спать.

Я зевнула для убедительности, хотя спать мне совсем не хотелось.

— Света, не начинай. У нас и так сложный день.

— А что ты сделаешь? Отлупишь? Только и умеешь.

Я сказала это с вызовом, но внутри всё сжалось. Я ждала реакции.

Он подошёл, взял меня за подбородок, заставил смотреть на него. Пальцы были холодными.

— Я сделаю так, что ты неделю не сможешь сидеть. Выбирай: или ты идёшь на конференцию, или ты идёшь в угол на гречку на два часа, а потом получаешь ремень и удар по клитору.

— Я выбираю угол, — сказала я, не отводя взгляда.

Сердце колотилось. Я сама не понимала, зачем это делаю. Но остановиться не могла.

— Хорошо. Ты сама напросилась.

Он поднял меня, повёл в комнату. Я не сопротивлялась.

Дима:
Я вёл её за руку и чувствовал, как дрожит её запястье. Она боится, но не показывает. Она хочет, чтобы я наказал её. И я накажу.

В комнате я снял с неё подгузник, трусики, колготки. Она стояла, не глядя на меня.

— В угол. На колени. Руки на голову.

Я насыпал гречку толстым слоем — жёстче, чем обычно. Она встала на колени, подняла руки над головой, сцепив пальцы в замок.

— Стоять два часа. А потом конференция.

— А если я не пойду? — спросила она, не оборачиваясь.

— Тогда ремень и удар по клитору.

Я вышел и закрыл дверь. Сел в кабинете, запустил руки в волосы. Два часа. Я выдержу.

Света:
Я стояла на коленях, уткнувшись носом в угол. Гречка впивалась в кожу — каждое зёрнышко казалось раскалённым. Руки затекли уже через десять минут, но я держала их, как он велел.

Я смотрела на обои. Белые в мелкий цветочек. Я считала цветочки. Сто тридцать два. Потом сбилась.

— Зачем я это делаю? — прошептала я.

Ответа не было. Только боль в коленях и пустота в груди.

Через час я начала плакать. Не от боли — от бессилия. Я хотела, чтобы он вошёл. Чтобы обнял. Чтобы сказал, что всё хорошо. Но дверь не открывалась.

Я слышала, как он ходит по кабинету. Голоса — он с кем-то говорил. Я была одна.

— Папочка… — прошептала я, но он не услышал.

Второй час тянулся бесконечно. Колени онемели, руки дрожали. Я перестала чувствовать пальцы.

Света:
Через два часа дверь открылась. Дима вошёл, посмотрел на меня.

— Выходи.

Я повернулась. Ноги не слушались, я пошатнулась, но он подхватил меня.

Он надел на меня свежий подгузник — мягкий, сухой. Трусики, домашнее платье — серое, длинное, до колен.

— Теперь конференция.

— Не хочу, — сказала я, но голос уже не был твёрдым.

— Света, я не шучу.

— А я шучу? — я попыталась вернуть вызов, но вышло жалко.

Он вздохнул, сел за ноутбук, включил. Потом посадил меня к себе на колени.

— Сиди смирно и слушай.

Я сидела, прижавшись к его груди. Чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно. Преподавательница что-то объясняла про цветовые сочетания, но я не слушала. Я думала о том, как выбесить Диму. Чтобы он снова обратил на меня внимание.

— Света, ты меня слышишь? — спросил он, наклонившись к уху.

— Угу, — буркнула я.

— Что сказала преподавательница?

— Не знаю.

Я сказала это нарочно. Я слышала каждое слово, но хотела его разозлить.

— Я тебя накажу, — прошептал он.

— Накажи, — ответила я так же тихо.

Он выключил микрофон, развернул меня к себе лицом, задрал платье и шлёпнул по подгузнику. Звук был глухим, почти не больно, но унизительно.

— Прекрати, — сказал он.

— Не прекращу.

— Тогда иди в угол.

— Не пойду.

Я упрямо сжала губы.

Он поднял меня, поставил в угол — уже без гречки, просто лицом к стене.

— Стоять. Пока не скажу.

Я стояла. Спиной чувствовала его взгляд. Он снова включил микрофон и продолжил лекцию, будто ничего не случилось.

Через час он подошёл.

— Выходи.

— Не хочу, — сказала я, не оборачиваясь.

— Выходи, я сказал.

— НЕТ!

Я топнула ногой. Это было детским жестом, но я не могла сдержаться.

Он ударил меня по промежности — резко, через подгузник, но сильно. Я закричала — скорее от неожиданности и унижения, чем от боли.

— Будешь выходить?

— ДА! — заорала я.

— Тогда вышла.

Я повернулась. Слёзы текли по щекам. Он обнял меня, прижал к себе.

— Всё, маленькая. Наказание закончено.

— Прости, папочка… — прошептала я в его футболку.

— Я знаю. А теперь давай обедать.

Я чувствовала его руки на своей спине — тёплые, сильные. И ненавидела себя за то, что мне это нравится.

Дима:
Я держал её и чувствовал, как она постепенно расслабляется. Она снова провоцировала — и снова получила своё. Но я устал. Эта бесконечная борьба выматывала.

Я поцеловал её в макушку и повёл на кухню.

Света:
Дима приготовил суп — куриный, с лапшой, такой вкусный, что у меня потекли слюнки. Но я решила, что не буду есть.

Я села за стол, сложила руки на груди и уставилась в тарелку.

— Ешь, — сказал он.

— Не хочу.

— Света, мы это уже проходили.

— А я всё равно не буду.

— Будешь.

— НЕТ!

Я ударила ладонью по столу. Тарелка подпрыгнула, суп плеснулся на скатерть.

Он вздохнул, взял ложку, зачерпнул суп.

— Открывай.

Я сжала рот так сильно, что заныли челюсти.

— Открыла, бегом, или я сам открою.

— НЕ ОТКРОЕШЬ!

Он нажал пальцами на щёки, заставил разжать челюсть. Ложка вошла, я выплюнула суп ему на руку — горячая жидкость потекла по пальцам.

— Сука, — он выругался, но без обычной злости. — Ты что творишь?

— Не буду есть!

— Будешь!

Он перегнул меня через колено, стянул подгузник и ударил по промежности — открытой ладонью, сильно, с хлопком. Я заорала.

— Будешь есть?

— НЕТ! — закричала я, хотя боль была адской.

Он ударил ещё раз — в то же место. Я почувствовала, как жжение разливается по животу.

— Будешь?

— ДА! — сдалась я.

— Тогда бегом.

Он посадил меня обратно, зачерпнул суп. Я открыла рот, съела. Потом ещё. Потом ещё. Плакала, давилась, но ела — потому что боялась следующего удара.

— Вот так, — сказал он, вытирая мои слёзы салфеткой. — Есть не так сложно, было.

Я молчала, глядя в тарелку. Внутри всё кипело. Но я была благодарна, что он не бросил меня голодной.

Дима:
Я смотрел, как она ест, и чувствовал, как во мне борется жалость и злость. Она делает это специально. Но я не должен поддаваться.

Я погладил её по голове, и она вздрогнула.

Света:
Дима сказал, что мы идём в гости к его друзьям. Я обрадовалась — хоть какое-то разнообразие, хоть на пару часов вырвусь из этой клетки.

— Одену тебя красиво, — сказал он, открывая шкаф. — Будешь вести себя хорошо.

— А если нет?

— Тогда накажу при всех.

— Испугалась, — фыркнула я, но внутри всё сжалось.

— Ты ещё не знаешь, что я могу сделать.

Он говорил спокойно, но я видела в его глазах предупреждение.

Он надел на меня короткое чёрное платье — бархатное, с открытой спиной. Колготки телесные, тонкие, почти невидимые. Туфельки на низком каблуке. Подгузник — конечно, дома. В гостях я буду без него, но он сказал, что будет следить.

— Соску не берём, — сказал он. — Будешь без неё.

— А если я захочу? — спросила я.

— Потерпишь. Ты не маленькая.

Он усмехнулся, и эта усмешка была обидной.

Мы приехали. В квартире было шумно, много людей. Друзья Димы — Андрей, его жена Лена, ещё пара знакомых — Игорь и Катя. Все весёлые, разговаривают, смеются.

— О, Димон привёз свою малышку, — усмехнулся Андрей. — Как дела, Света?

— Нормально, — буркнула я, чувствуя, как горят щёки.

— Не стесняйся, — сказал Дима, положив руку мне на плечо. — Веди себя прилично.

Я кивнула. Мы сели за стол. Я пила сок из высокого бокала, слушала разговоры. Мне было скучно. Я хотела, чтобы он обратил на меня внимание. Чтобы сказал что-то. Чтобы при всех поставил на место. Чтобы все видели, что я — его.

— Дима, — сказала я громко, перебивая чей-то рассказ.

— Что?

— Я хочу домой.

— Мы только пришли.

— А я хочу домой.

Я надула губы, как капризный ребёнок. В комнате стало тише.

— Света, не начинай.

— Что «не начинай»? Я сказала — хочу домой.

— Замолчи.

— НЕ ЗАМОЛЧУ!

Я повысила голос. Все смотрели на нас. Лена открыла рот, Катя замерла с вилкой в руке.

Дима медленно встал. Его лицо стало каменным. Он подошёл ко мне, наклонился так, что его губы почти касались моего уха.

— Ты хочешь, чтобы я наказал тебя здесь?

— А ты не посмеешь, — прошептала я, но голос дрожал.

— Посмею.

Он взял меня за руку, рывком поднял со стула. Я пошатнулась.

— Извинись перед всеми.

— НЕ БУДУ!

— Извинись, сучка.

— ПОШЁЛ ТЫ!

Я выкрикнула это в лицо. В комнате стало совсем тихо — слышно было, как тикают часы на стене.

Он развернул меня, задрал платье — и шлёпнул по голой попе. При всех. Громко, с хлопком, который разнёсся по всей комнате.

Я закричала — от стыда, от боли, от унижения. Краска залила лицо. Я слышала, как кто-то ахнул.

— Ещё раз скажешь «пошёл ты» — удар будет по промежности. И не здесь, а дома. Но ты знаешь, что это больно.

— Извините, — прошептала я, глядя в пол.

— Громче.

— ИЗВИНИТЕ! — заорала я, рыдая.

— Вот так. А теперь сидеть смирно и молчать.

Он опустил платье, поправила его, усадил меня на стул. Я села, сжавшись в комок. Щёки горели.

Все молчали. Дима сел рядом, взял свой бокал, продолжил разговор, как ни в чём не бывало.

— Так о чём мы? — спросил он у Андрея.

Андрей замялся, потом заговорил о работе. Лена посмотрела на меня с жалостью. Я ненавидела её за эту жалость.

Я сидела, сжав руки под столом, и ненавидела Диму. И себя. За то, что не смогла промолчать. За то, что он победил.

Дима:
Я говорил с Андреем, но краем глаза видел Свету. Она сидела, опустив голову, и я знал, что она плачет. Мне было больно за неё. Но она сама этого хотела.

Я взял её руку под столом, сжал. Она не отдёрнула.

Света:
Мы вернулись домой в полной тишине. Дима закрыл дверь, помог снять куртку. Я стояла, глядя в пол.

— Иди в комнату.

Я пошла. Он зашёл следом, закрыл дверь.

— За сегодня: за отказ от конференции — ремень и угол. За отказ от еды — удар по клитору. За хамство в гостях — ещё один удар по клитору. И наказание спать одной.

— НЕТ! — закричала я. — НЕ НАДО! ТОЛЬКО НЕ ОДНОЙ!

Я бросилась к нему, обхватила руками, прижалась. — ПОЖАЛУЙСТА, ПАПОЧКА, НЕ ЗАПИРАЙ МЕНЯ!

— Молчать.

Он отстранил меня. Твёрдо, но не грубо.

Он взял ремень. Кожаный, чёрный, с медной пряжкой. Я легла на кровать, как он велел. Он снял подгузник, колготки.

— Считай.

Первый удар. Ремень опустился на ягодицы — широкой, тяжёлой полосой. Я вскрикнула.

— Один.

Второй — ниже, почти на ноги. Я зарыдала.

— Два.

Третий — по тому же месту. Боль наложилась на боль.

— Три.

Четвёртый, пятый, шестой… К десятому я уже не могла говорить. Только выла.

— Десять, — прошептала я, когда он закончил.

— Встань.

Я встала. Ноги дрожали. Ягодицы горели.

Он поднял руку и ударил меня по клитору — сложенными пальцами, резко, сильно. Я закричала так, что, наверное, соседи услышали.

— Это за обед.

Второй удар — в то же место. Я согнулась пополам.

— Это за гостей.

Я упала на колени, рыдая.

— В угол. На колени. Руки на голову. На час.

Я поползла в угол. Гречка была уже насыпана. Я встала на колени, подняла руки. Он вышел.

Я стояла, плакала, тряслась. Каждое движение отдавалось внизу живота. Я хотела умереть.

Через час он вернулся.

— Выходи.

Я повернулась. Лицо было мокрым от слёз.

— Смотри на меня.

Я подняла глаза. Он был серьёзен.

— Ты поняла, за что наказана?

— За всё, — прошептала я.

— Правильно. А теперь слушай. Ты будешь спать сегодня одна. В своей комнате. Я запру дверь снаружи.

— НЕТ! НЕ НАДО! ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ЗАПИРАЙ!

Я снова бросилась к нему, обхватила за шею. — Я БУДУ ХОРОШЕЙ! Я ОБЕЩАЮ! ТОЛЬКО НЕ ОСТАВЛЯЙ ОДНУ!

— Запру. Чтобы ты поняла, что бывает, когда ты не слушаешься.

Он отцепил мои руки.

— ПАПОЧКА, НЕ НАДО!

Он взял меня за руку, повёл в комнату. Уложил в кровать, дал соску.

— Спать.

— Не уходи…

— Я не ухожу. Я запираю дверь.

— НЕТ!

Он вышел. Я услышала щелчок замка.

Света:
Я лежала в темноте. Соска была во рту, но я не сосала — просто держала, чтобы чувствовать хоть что-то.

Тишина давила. Я слышала, как бьётся моё сердце — слишком громко, слишком быстро.

— Папочка… — прошептала я.

Никто не ответил.

— ПАПОЧКА!

Я закричала. Слезы потекли с новой силой. Я села на кровати, обхватила колени руками.

Дверь не открывалась.

Я встала, подбежала к двери, заколотила кулаками.

— ПАПОЧКА! ОТКРОЙ! ПОЖАЛУЙСТА! Я БОЮСЬ!

Тишина.

Я сползла по двери на пол, обхватила голову руками. Меня трясло.

— Я не могу одна, — бормотала я. — Не могу, не могу, не могу…

Я вспомнила детский дом. Как я лежала в кровати, прижавшись к стенке, и слушала, как другие девочки дышат. Как я боялась, что утром меня не разбудят. Что я исчезну, и никто не заметит.

— Папочка… — прошептала я, уткнувшись лицом в колени.

Дверь не открывалась.

Я уснула на полу, свернувшись калачиком, с соской в руке.

Света:
Я проснулась от того, что меня поднимали. Дима стоял надо мной, лицо было встревоженным.

— Ты спала на полу? — спросил он.

— Я… не помню, — прошептала я.

Он поднял меня, отнёс на кровать, укрыл одеялом.

— Доброе утро.

— Доброе, — ответила я, чувствуя, как горло сжимается.

— Как спалось?

— Плохо. Я боялась.

— Чего?

— Что ты меня бросишь. Как все.

Я заплакала — тихо, без всхлипов, просто слёзы текли по щекам.

Он сел рядом, взял меня за руку.

— Я тебя не брошу. Но ты должна понять: за непослушание — наказание. За хамство — наказание. За истерики — наказание.

— Я поняла.

— Что ты поняла?

— Что я не должна так себя вести.

— Правильно. А теперь иди сюда.

Я прижалась к нему, уткнулась в плечо. Он обнял меня.

— Всё, маленькая. Наказание закончено.

— Прости, папочка…

— Я знаю. А теперь завтракать.

Он поцеловал меня в лоб, и я почувствовала, как внутри что-то оттаивает.

Света:
Он покормил меня овсянкой — той самой, которую я ненавидела. Но сегодня я ела без капризов. Открывала рот, глотала, смотрела на него.

— Умница, — сказал он, вытирая мне подбородок.

Потом дал бутылочку с тёплым молоком и медом. Я пила, сжимая её обеими руками, и чувствовала, как тепло разливается по телу.

— Папочка, — сказала я, отрываясь.

— Что?

— Ты меня не бросишь?

— Никогда.

— Даже когда я плохая?

— Особенно когда ты плохая.

Я улыбнулась. Он поцеловал меня в лоб.

— А теперь конференция.

— А если я не буду? — спросила я, но в голосе уже не было вызова.

— Накажу. Но уже не так строго.

— А как?

— Угол и ремень.

— А по клитору?

— Если будешь сильно провоцировать.

— Я буду стараться, — сказала я.

— Знаю.

Он взял меня за руку, и мы пошли в комнату включать ноутбук.

Света:
Я лежала в кровати, прижавшись к Диме. Соска была во рту, я сосала медленно, успокаиваясь.

Сегодня я снова провоцировала. Снова получила наказание. Но самое страшное было не боль. Самое страшное — ночь без него.

Я поняла: я не могу без него. Даже когда он бьёт. Даже когда унижает. Он — моё всё.

Я закрыла глаза и заснула с мыслью, что завтра я постараюсь быть хорошей. По-настоящему.

🌙 Мысли Димы перед сном

Дима:
Я лежал, смотрел на Свету. Она спала, прижимаясь ко мне, соска выпала изо рта.

Сегодня я запер её. Я не хотел. Но она должна была понять, что одиночество — наказание. Страшнее ремня. Страшнее удара по клитору.

Я устаю. Но я люблю её. И знаю, что без меня она сломается.

Я взял соску, положил на тумбочку, поцеловал её в лоб.

— Спи, моя маленькая. Я всегда буду рядом.