Глава 9
Свадьба была в самом разгаре. Музыка гремела так, что её было слышно даже в кабинете — приглушённо, через стены, но достаточно, чтобы не забывать: жизнь снаружи продолжается. Обычно Лера всегда была в зале во время таких вечеров — контролировала, следила, держала всё под своим взглядом.
Но не сегодня. Сегодня она закрылась в кабинете — почти демонстративно, как будто ставя между собой и всем остальным миром чёткую границу, и заранее предупредила персонал, чтобы её не беспокоили ни при каких обстоятельствах. Со стороны это могло показаться странным. Но она и сама прекрасно понимала, почему так поступила.
Она избегала его. Сознательно. Упрямо. После того разговора за столом что-то сдвинулось — не в обстоятельствах, не во внешнем мире, а внутри неё самой, в том хрупком равновесии, которое она так долго выстраивала. Лера вдруг поймала себя на ощущении, к которому не привыкла: это была уже не злость и не обида, а тихий, настойчивый страх, от которого невозможно было просто отмахнуться. Потому что перед ней больше не был тот Витя, которого она когда-то знала — не тот беспечный, дерзкий мальчишка из восемьдесят девятого, с которым всё казалось проще и понятнее. Теперь это был другой человек — жёсткий, собранный, привыкший доводить начатое до конца, и в девяносто первом это значило куда больше, чем просто характер. И он это доказывал — каждый день, с настойчивостью, от которой невозможно было отмахнуться: каждое утро, заходя в кабинет, она находила на столе что-то новое — цветы, всегда разные, словно он подбирал их специально, то фрукты, которых она раньше даже не видела, то дорогие, непривычные конфеты, будто из совсем другого мира. И каждый раз — молча, без единой записки, без намёка на объяснение, будто слова здесь были лишними и он предпочитал говорить поступками.
Она запрещала принимать всё это. Жёстко. Без уступок. Но официанты лишь виновато разводили руками:
— Он не уходит... пока не передадим.
И Лера понимала — дело не в них. Он просто не оставлял им выбора. И в этом упрямстве было слишком много знакомого — того самого, прежнего, от которого когда-то было невозможно отвернуться. Но теперь к нему примешивалось другое. Жёсткость. Настойчивость, в которой уже не было ни игры, ни лёгкости. И от этого становилось тревожнее. Потому что раньше его можно было остановить. А сейчас — уже нет.
Лера устало прикрыла глаза и откинулась на спинку кресла, позволяя себе хотя бы на мгновение отстраниться — от шума, от людей, от бесконечного контроля, который держал её в напряжении весь день. Было уже около одиннадцати вечера, и усталость больше не пряталась — тяжело легла на плечи, тянула вниз, не давая даже нормально выдохнуть. День оказался слишком длинным. И слишком насыщенным тем, о чём она предпочла бы не думать. Стук в дверь прозвучал резко, выбивая из этого короткого забытья.
— Валерия Константиновна... вас просят. — голос за дверью стал чуть тише, — Говорят, срочно.
Лера открыла глаза, задержала взгляд на столе, будто решая, стоит ли вообще выходить. Но всё же поднялась. Поправила платье. И вышла из кабинета.
Музыка ударила сразу, как только она оказалась в зале — громкая, живая, наполненная чужой радостью. Свадьба была в самом разгаре. Она шла между столами, ловя на себе взгляды гостей, улыбки, жесты — всё привычное, отработанное. Но чем ближе она подходила к столу молодожёнов, тем сильнее сжималось внутри — тревога поднималась медленно, но неотвратимо, потому что она уже знала, кого увидит.
Он сидел рядом с Сашей. Развалившись на стуле, будто весь этот шум, смех и музыка его не касались вовсе, с бутылкой виски в руке, из которой он пил прямо так, не утруждая себя ни бокалом, ни приличиями.
Курил. И смотрел. Прямо на неё. Не скрываясь. Не отводя взгляда.
Лера сглотнула, но шага не замедлила — наоборот, заставила себя идти ровно, уверенно, будто внутри ничего не происходит. Подошла. Остановилась рядом с Сашей, удерживая взгляд только на нём и сознательно не позволяя себе даже на мгновение повернуться в сторону Вити, хотя его присутствие ощущалось слишком отчётливо.
— Ты меня звал?
Голос прозвучал ровно. Спокойно. Как будто это обычный рабочий вопрос. Саша поднял на неё взгляд, улыбнулся — легко, почти беззаботно, явно довольный происходящим, и обвёл рукой зал:
— Звал... Посмотри, как всё вышло. — он чуть откинулся назад, с удовольствием оглядывая гостей, — Красиво же, правда?
Лера коротко кивнула, не вдаваясь в лишние эмоции:
— Всё организовано как надо. — она перевела на него внимательный взгляд, — В чём дело?
Саша лениво провёл ладонью по спинке соседнего стула и, чуть склонив голову, посмотрел на неё внимательнее:
— Знаешь, чего не хватает? — усмешка мелькнула на губах, — Одного человека.
Он кивнул на свободное место рядом с собой:
— На моей свадьбе.
Лера выдержала его взгляд, не меняя выражения лица, и медленно покачала головой:
— Не стоит. — тише, но искренне, — Я рада за тебя, Саш.
Она чуть отвела взгляд, словно не желая углубляться в этот разговор:
— Правда.
И, вернув спокойствие в голос, добавила:
— Но это не мой праздник.
Саша кивнул, будто и не ожидал другого ответа, и после короткой паузы спросил уже тише:
— А насчёт того, о чём мы говорили?
Лера на секунду задержалась, мельком посмотрела в сторону Вити — слишком быстро, чтобы это можно было назвать взглядом, — и ответила так же спокойно:
— Нет, Саш.
Больше она ничего не добавила. Развернулась и направилась к бару, давая понять, что разговор окончен. Витя проводил её взглядом — медленно, внимательно, не скрываясь — сделал глоток прямо из бутылки и чуть покачал головой, словно отмечая что-то для себя.
Саша повернулся к нему, прищурился, всматриваясь:
— Ты что уже успел ей наговорить?.. Или сделать?
Витя усмехнулся, не отрывая взгляда от Леры:
— А ты как думаешь?
И сделал ещё один глоток.
Лера стояла у бара, машинально помешивая ложкой уже давно остывший кофе, и смотрела куда-то мимо — сквозь людей, сквозь свет, сквозь этот шумный, чужой праздник. Она почти ничего не видела. И ничего не слышала по-настоящему. Усталость накрывала всё сильнее, тяжело оседая внутри, вытесняя даже мысли. И сейчас ей хотелось только одного — чтобы этот вечер наконец закончился.
Чтобы тишина. И чтобы никто больше не трогал.
Но хуже всего было не это. Она чувствовала его взгляд — где-то за спиной, неотступный, тяжёлый, с той самой настойчивостью, от которой невозможно укрыться. Он не касался её — и всё же будто держал. Не давал выдохнуть. Не отпускал ни на секунду.
— Знал бы, что ты здесь обосновалась, — раздался за спиной весёлый, чуть хмельной голос, — Давно бы заглянул на кофе.
Лера закатила глаза, мысленно устало выдохнув:
«Только тебя сейчас и не хватало...»
Она медленно повернулась, уже собирая на лице привычное спокойствие, и, сложив руки на груди, посмотрела на подошедшего.
Космос уже стоял рядом — слегка пошатываясь, с привычной широкой улыбкой, в которой сейчас было больше алкоголя, чем осознанности.Он окинул её взглядом — снизу вверх, без стеснения, с тем самым одобрительным прищуром:
— Ну ты, конечно... — протянул он, оценивающе скользнув по ней взглядом. — Совсем другая стала. Красавица.
Лера едва заметно кивнула, принимая слова без эмоций:
— Спасибо.
Спокойно. Отстранённо. Будто это её не касалось.
Космос был уже явно пьян. И Лера даже не сомневалась, что к утру он вряд ли вспомнит половину этого разговора. Он чуть подался ближе, стараясь придать себе вид учтивого кавалера, и с лёгкой улыбкой предложил:
— Может, потанцуем?
Лера едва заметно качнула головой:
— Не сегодня.
Он прищурился, не теряя улыбки:
— А если я всё-таки настаиваю?
Она подняла на него взгляд — уже без мягкости:
— Тогда я всё равно откажусь.
Космос на секунду скривился, будто ребёнок, которому не дали желаемого, затем махнул рукой:
— Ладно... как скажешь.
Он усмехнулся, чуть наклонив голову:
— Тогда загляну как-то. — кивнул на её чашку, — На кофе.
Лера не ответила. Только опустила взгляд, снова машинально коснулась ложки, чувствуя, как этот вечер тянется всё дольше и дольше, будто не собирается заканчиваться вовсе.
Витя уже машинально потянулся за новой бутылкой, почти не глядя, когда взгляд его вдруг зацепился. За неё. Лера. С чашкой в руках. Она шла к террасе — быстро, чуть поспешно, будто стремилась вырваться из этого шумного зала, из чужих голосов, из чужого праздника... и, возможно, от него. Он замер лишь на мгновение. Короткое. Но достаточное, чтобы понять. В следующую секунду он уже отставил бутылку, поднялся и направился следом — без колебаний, без попытки скрыть ни шага, ни намерения. Спокойно. Уверенно. Прямо. Отступать он не собирался.
На улице его сразу встретил прохладный воздух — резкий после душного зала, отрезвляющий. Май уже вступал в свои права, но ночь всё ещё держала в себе остатки холода. Витя едва заметно поёжился, выходя следом за ней, но шаг не замедлил.
Она стояла чуть в стороне от входа, в полутени, с чашкой в руках, и в лёгком платье — слишком тонком для этой ночи. По тому, как она держалась — чуть сжав плечи, — было ясно: пожалела, что вышла без верхней одежды.
Он заметил это сразу. И усмехнулся — коротко, почти устало, но уже без той резкости, что звучала в нём раньше. Подошёл ближе. И, не спрашивая, снял пиджак и накинул ей на плечи — спокойно, будто это было чем-то само собой разумеющимся.
Лера вздрогнула. От неожиданности. От внезапного тепла, которое сразу окутало, согревая продрогшие плечи. И от запаха. Слишком знакомого. Слишком близкого. Табак. Лёгкая горечь алкоголя. И что-то ещё — дорогое, чужое этому месту, но теперь неотделимо связанное с ним.
Она сразу же дёрнулась, почти инстинктивно, собираясь сбросить пиджак, будто он обжигал. Но Витя перехватил это движение — быстро, уверенно, чуть сжав её запястье.
— Оставь, — сказал он коротко, без лишних слов. Чуть тише, но с тем же спокойным нажимом, — Замёрзнешь.
Он не отпускал сразу. Смотрел на неё внимательно. Будто ждал, что она снова начнёт спорить. И, не давая ей ни возразить, ни опомниться, он забрал у неё чашку — просто, без лишних движений — и сделал глоток. Спокойно. Будто имел на это полное право. Будто так и должно быть. Он остался в одной рубашке — тонкой, тёмной, подчёркивающей линию плеч, — и даже не повёл ими, словно холод его вовсе не касался.
Лера нахмурилась, наблюдая за ним но пиджак с плеч она всё же не сняла. Недовольно повела плечом, будто вспоминая, что собиралась сопротивляться, и тихо, с раздражением пробормотала:
— Это вообще-то мой кофе.
Витя усмехнулся — коротко, почти лениво, даже не сразу посмотрев на неё, словно её слова его скорее забавляли, чем задевали.
— Ты мне должна. — он сделал ещё один глоток, а затем перевёл на неё взгляд — быстрый, цепкий, — Забыла?
Витя заметил это сразу — почти инстинктивно, раньше, чем успел осмыслить. Как к ней подошёл Космос. Как остановился слишком близко. Как наклонился, говоря что-то вполголоса, с той привычной, развязной уверенностью, за которой всегда стояло чувство дозволенности.
Злость вспыхнула мгновенно. Резко. Глухо. Без предупреждения. Он уже подался вперёд, почти поднялся — не разбирая ни слов, ни причин, действуя быстрее, чем успевал подумать.
Но Саша остановил его. Одним движением. Коротко. Жёстко.
— Сиди.
Витя бросил на него взгляд — быстрый, тёмный, раздражённый, в котором было больше, чем просто недовольство. Но всё же замер. С усилием. Нехотя. Остался на месте. И он продолжал смотреть — внимательно, сосредоточенно, не позволяя себе отвлечься ни на мгновение, улавливая каждую деталь происходящего.
Как она держится — спокойно, сдержанно, не позволяя приблизиться больше, чем нужно. Как отказывает — без колебаний, без мягкости, без попытки сгладить. И как Космос, недовольно усмехнувшись, отступает, принимая этот отказ.
И тогда Витя едва заметно улыбнулся. Почти неуловимо. Но в этой улыбке было удовлетворение — тихое, уверенное, будто он только что получил подтверждение тому, в чём и так не сомневался.
Лера тяжело вздохнула, но ничего не сказала — только отвела взгляд, будто стараясь вернуть себе хотя бы остатки спокойствия. Достала сигарету, щёлкнула зажигалкой и уже поднесла её к губам, когда Витя резко, почти играючи, перехватил её руку. Движение было быстрым. Уверенным. Он без лишних слов забрал сигарету и зажал её у себя между зубов.
— Хватит, — сказал он негромко, но с тем самым тоном, который не терпел возражений.
Снял сигарету, затянулся вместо неё:
— Завязывай с этим. — он бросил на неё короткий, внимательный взгляд, — Тебе ещё детей рожать.
Лера тихо хмыкнула, отвернувшись, словно это его замечание её только раздражало:
— Не тебе решать.
Но Витя вдруг перестал усмехаться. Лёгкость исчезла. Он посмотрел на неё серьёзно — так, как не смотрел уже давно, затянулся ещё раз и, не отрывая взгляда, проговорил тише:
— А могла бы быть наша свадьба, Елисеева.
Лера замерла. Всего на мгновение. Но этого хватило. Слова попали слишком точно — туда, куда она не подпускала никого. Она почти сразу собралась, вернула себе привычную жёсткость и ответила, не глядя на него:
— Если бы ты не изменял.
Голос прозвучал ровно. Но в нём слишком отчётливо прозвучала обида, которую не удалось до конца спрятать.
Витя резко повернулся к ней — слишком быстро, почти резко, будто её слова задели глубже, чем он ожидал:
— Я не изменял.
Прямо. Без тени сомнения. Он сжал челюсть, на секунду отвёл взгляд, будто вспоминая что-то, и продолжил уже тише:
— Да, были... попытки.
Он снова посмотрел на неё, жёстко, внимательно:
— Но я знал, что ты меня ждёшь. — ещё тише, — И не смог.
Лера замерла. На долю секунды. Во взгляде мелькнуло что-то живое — растерянность, сомнение, почти надежда. Слишком быстро. Слишком опасно. Она сразу отвернулась, словно испугавшись этого чувства, и снова спряталась за холодной сдержанностью:
— Всё уже прошло... Поздно.
Витя усмехнулся — глухо, без тени прежней лёгкости, словно сам над чем-то внутренне усмехался. Медленно покачал головой. И, не давая ей снова спрятаться за этой холодной отстранённостью, шагнул ближе. Резко. Уверенно. Ладонь легла ей на щёку, сжала, заставляя посмотреть на него, и он притянул её к себе.
Поцелуй был жёстким. Без предупреждения. Без права на отказ. Требовательным, почти упрямым — таким, в котором было больше, чем просто желание: злость, напряжение, всё то, что копилось между ними слишком долго. Слишком прямо. Слишком резко. Так, что игнорировать это было невозможно.
Лера замерла. Всего на мгновение — короткое, сбитое, будто она не сразу осознала, что происходит. А потом резко упёрлась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, вернуть между ними расстояние, которого ей так не хватало.
Но Витя перехватил её запястья — быстро, жёстко, без колебаний. Сжал. Удержал. Не давая отстраниться. И только сильнее притянул к себе, будто и не думал отпускать, словно это было уже не вопросом выбора, а решённым фактом.
И Лера на секунду дрогнула — едва заметно, почти неуловимо, слишком коротко, чтобы успеть это осмыслить. Но достаточно, чтобы ответить. Она словно ослабла в его руках, на мгновение перестала сопротивляться, подалась навстречу — не разумом, а чем-то глубже, упрямым, живым, тем, что не исчезло, как бы она ни пыталась это в себе задушить.
Но это длилось лишь миг. Сознание вернулось резко. Холодно. Как удар. Она отпрянула резко, будто обожглась, вырвалась из его рук и, не давая ему ни секунды, ни слова, ударила. Пощёчина прозвучала звонко. Жёстко. Оставляя между ними окончательную черту.
— Не смей, — выдохнула она, голос сорвался, но в нём было больше ярости, чем слабости.
И, не оглядываясь, развернулась. Пошла быстро. Почти сорвалась на бег.
Витя не двинулся с места. Даже не попытался её остановить. Только медленно повернул голову вслед, провёл языком по внутренней стороне щеки, словно проверяя — не боль даже, а сам факт удара. Пауза. Он достал сигарету, прикурил, не спеша, как будто ничего особенного не произошло, и сделал затяжку. Дым медленно растворился в холодном ночном воздухе. Он выдохнул, чуть прищурившись, глядя туда, где она исчезла. И тихо, почти шёпотом, больше себе, чем кому-то ещё, произнёс:
— Всё равно... моя будешь.
Витя вернулся в зал, когда докурил, — уже спокойный, собранный, будто за эти несколько минут что-то внутри окончательно встало на свои места. Он прошёл к столу, сел рядом с Сашей и, не торопясь, налил себе выпить. На губах появилась едва заметная, но слишком довольная улыбка.
Саша это сразу заметил, хмыкнул, скосив на него взгляд:
— По твоей физиономии видно — пообщались... Нормально, да?
Витя покрутил стакан в пальцах, наблюдая, как свет от люстр ломается в янтарной жидкости, но сам на него так и не посмотрел — взгляд был где-то дальше, за пределами этого стола, этого зала.
— Можно и так сказать, — произнёс он спокойно, будто речь шла о чём-то обыденном.
Саша хмыкнул, скосив на него внимательный взгляд, в котором уже читалось понимание:
— Да только по тебе не скажешь, что всё прошло мирно.
Витя усмехнулся краем губ, коротко, почти лениво, но в этой усмешке не было ни тепла, ни лёгкости:
— С ней по-другому и не будет.
Он сделал глоток, медленно поставил стакан на стол и наконец перевёл взгляд на Сашу — прямой, уверенный:
— Она не из тех, кто сам приходит... Значит, будем подводить.
Саша прищурился, разглядывая его внимательнее:
— Ты сейчас серьёзно?
Витя чуть склонил голову:
— А я когда с ней шутил?
Саша выдохнул, провёл рукой по лицу:
— Слушай... ты уже перегибаешь.
Витя спокойно пожал плечами:
— Нет. Я просто довожу до конца. — он снова взял стакан, покрутил его в пальцах, — Как привык.
Саша хмыкнул, но взгляд остался напряжённым:
— Ты же понимаешь, что она не простит?
Витя усмехнулся, не глядя:
— Она и сейчас не простила.
Он медленно прокрутил стакан в пальцах, наблюдая, как жидкость лениво движется по стеклу, сделал глоток и, не глядя ни на кого, будто продолжая свои мысли, произнёс:
— Достань мне номер хозяина этого места.
Саша сразу напрягся, уловив в его голосе то самое — знакомое, неприятное:
— Зачем тебе? — он прищурился, — Ты что уже придумал?
Витя перевёл взгляд на зал, лениво обвёл глазами гостей, музыку, чужую радость, и на секунду задержался где-то в стороне — там, где она тогда стояла. И только потом ответил:
— Будем по-другому разговаривать. — голос стал тише, но твёрже, — Если по-хорошему не понимает.
Саша покачал головой, усмехнулся, но без прежней лёгкости:
— Ты как всегда... — он откинулся назад, — Жук ты, Пчела.
Витя усмехнулся в ответ, чуть расслабился, откинувшись на спинку стула, но взгляд всё равно оставался внимательным, напряжённым:
— А то.
Они переглянулись. И на секунду напряжение разрядилось коротким, почти привычным смехом — тем самым, за которым каждый из них всё равно понимал: всё только начинается.