компромат
45. Ваня
Три дня в больнице — как три года.
Я лежу на кровати, смотрю в белый потолок и думаю о ней. Её лицо, когда она стояла в дверях палаты — мокрая, дрожащая, в крови. Её голос, её глаза.
Врач говорит, что нужно ещё полежать, что сотрясение не шутка, что синяки и ушибы заживут сами, а голова — дело серьёзное. Он стоит у моей кровати, смотрит на меня поверх очков, и я вижу в его глазах то, что ненавижу больше всего — жалость. «Вы молодец, Иван. Не торопитесь. Здоровье важнее любых проблем». Мне плевать на его советы. Голова заживёт. Она — нет, если я буду лежать на месте и ждать у моря погоды.
Каждый час, который я провожу в этой палате, она проводит с ним. В его квартире. Он может делать с ней всё, что захочет, а я лежу здесь, прикованный к капельнице, как цепной пёс, который не может даже гавкнуть.
На второй день я звоню отцу.
Не потому, что простил. Не потому, что скучал. Не потому, что хочу услышать его голос. А потому, что он мне нужен. Потому что у него есть деньги, связи, адвокаты, частные детективы — всё то, чего нет у меня. Потому что он должен мне. За все те дни рождения, которые он пропустил. За все те школьные линейки, где меня дразнили, потому что отца не было. За мамины слёзы по ночам, которые она думала, я не слышу. За всё.
Телефон гудит долго — три гудка, четыре, пять. Я уже думаю, что он не ответит, что он занят, что ему некогда возиться с сыном, который сам напросился на неприятности. Но на шестом гудке — щелчок.
— Ваня? — его голос — удивлённый, взволнованный, будто он не верит, что я звоню.
— Мне нужна помощь, — говорю я без предисловий. Без «здравствуй», без «как дела», без «извини, что не звонил». Не для себя. Для Ани.
— Что случилось? — в его голосе появляется та нотка, которую я ненавижу больше всего — озабоченность. Будто он правда переживает.
Я рассказываю. Про Влада. Про гонку. Про запись. Про то, что он держит её у себя под угрозой полиции. Про то, что у меня нет ни денег, ни связей, ни чёртового плана. Рассказываю всё — без утайки, без гордости, хотя каждое слово даётся с трудом.
Отец молчит. Долго. Так долго, что я слышу, как он дышит в трубку — тяжело, прерывисто, как будто он бежал марафон.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спрашивает он наконец.
— У него наверняка есть тёмное прошлое, — я сжимаю телефон так, что пластик скрипит. — Нелегальные гонки, подставы, возможно, что-то ещё. Может быть, он кому-то должен. Может быть, у него были проблемы с полицией. Я хочу найти что-то, что заставит его сесть. Не просто отступить — сесть.
— Ты хочешь его посадить? — в голосе отца слышится удивление. Он, наверное, думал, что я попрошу денег. Или адвоката. Или просто — выслушать.
— Я хочу, чтобы он исчез из нашей жизни навсегда, — я смотрю в потолок и чувствую, как внутри поднимается злость. — Если для этого нужно засадить его в тюрьму — пусть так. Если нужно, чтобы он сгнил там — ещё лучше.
— Это может быть сложно, — осторожно говорит отец. Я слышу, как он вздыхает. Как шуршит бумага на том конце провода — может, он записывает. — Если у него нет криминального прошлого...
— Есть, — перебиваю я. — Я чувствую. У него есть что-то, что он прячет. Найди это.
Я не знаю, откуда во мне эта уверенность. Интуиция? Чутьё? Или просто я хочу верить, что он нечист, потому что если он чист — у меня нет шансов.
— Хорошо, — отец вздыхает. Я слышу, как он щёлкает зажигалкой — видимо курит, когда нервничает. — У меня есть знакомые частные детективы, я попрошу их покопать.
— Сколько времени нужно? — сердце колотится быстрее.
— Не знаю. Может, день. Может, неделя.
— У нас нет недели, — голос срывается, становится хриплым, почти злым. — Она у него. Одна. Каждый день — риск. Каждый час. Каждую минуту он может...
Я не договариваю. Не могу. Потому что если я скажу это вслух — мне придётся представить. А я не могу это представить. Схожу с ума.
— Я понял, — отец говорит твёрже. Я слышу, как он тушит сигарету — щелчок пепельницы, шипение. — Я сделаю всё возможное. Обещаю.
— Спасибо, — выдыхаю я. Это слово даётся с трудом. Я не привык благодарить его. За всё, что он для меня сделал — а сделал он немного.
— Ваня... я рад, что ты позвонил.
Я не отвечаю. Кладу трубку и смотрю на потолок.
Через два дня меня выписывают.
Врач говорит, что я здоров. Что голова зажила. Что синяки пройдут. Что я могу идти домой. Он улыбается — дежурной, профессиональной улыбкой, — жмёт мне руку и желает не попадать к нему больше. Я киваю, не слушая. Мыслями я уже там — в общаге, в комнате, где пахнет её шампунем и страхом.
Собираю вещи. Мало что у меня есть с собой — только телефон, зарядка, документы. Одежду, в которой меня привезли, пропитанную кровью и потом, забрали в какой-то пакет. Выдали больничную пижаму — синюю в белую полоску, на три размера больше. Я переодеваюсь в джинсы и футболку, которые привёз Дима.
Выхожу из больницы. Солнце бьёт в глаза — яркое, осеннее, назойливое. Я жмурюсь, подставляю лицо ветру. Три дня без свежего воздуха — лёгкие будто забыли, как дышать.
Еду на такси в общагу. Водитель молча смотрит на меня в зеркало заднего вида, но ничего не спрашивает. Наверное, видит моё лицо — помятое, с синяками, с пластырями, которые ещё не сняли. Или просто ему всё равно. В любом случае — спасибо ему за это.
Общага встречает меня запахом дешёвых сигарет и варёной капусты. Я поднимаюсь на свой этаж, иду по коридору мимо дверей, за которыми — чужие жизни, чужие проблемы. Останавливаюсь перед нашей. Достаю ключи.
Тихо. Темно. Дверь блока закрыта на ключ, её не открывали несколько дней. Наверное Валентина Павловна потеряла нас с Аней.
Её вещи — на месте. Рюкзак — на стуле, там, где она его оставила в тот день. Учебники — стопкой на столе, между ними закладка из тетрадного листа. Кружка с единорогом — на подоконнике, с остатками недопитого чая. Я беру её в руки, провожу пальцем по трещине. Помню как ненавидел эту кружку, хотел разбить. А сейчас смотрю на неё и вспоминаю свою Аню.
Я ставлю кружку на место. В ванной всё ещё стоит её зубная щётка — розовая, с дурацким рисунком, в стаканчике рядом с моей. Синей. Потёртой. Я смотрю на них — две щётки, две жизни, которые должны быть вместе, — и чувствую, как внутри сжимается что-то, как пружина, которая вот-вот лопнет.
— Я верну тебя, — шепчу я в пустоту. Голос глухой, чужой. — Обещаю.
Слово «обещаю» повисает в воздухе, как удар хлыста.
Телефон вибрирует. Отец.
— Есть кое-что, — говорит он без приветствия. Я слышу, что он рад — его голос выше обычного, быстрее. Он нашёл что-то. — Владислав Сергеевич Волков. Двадцать три года. Несколько приводов в полицию за незаконные гонки и мелкое хулиганство. Но есть кое-что посерьёзнее.
— Что? — я сжимаю телефон так, что пластик скрипит.
— Три года назад он был замечен в аварии на одной из таких гонок. Скрылся с места происшествия. Один из участников погиб. Дело замяли — у него были связи в местном отделении. Но один из свидетелей до сих пор жив.
У меня перехватывает дыхание.
— У нас есть свидетель? — я чувствую, как сердце колотится где-то в горле.
— Частный детектив нашёл его. Он готов дать показания. Но боится. Говорит, Влад угрожал ему тогда, после аварии. Угрожал и его семье.
— А сейчас? — спрашиваю я. — Сейчас он тоже боится?
— Сейчас он готов сотрудничать, если мы обеспечим ему защиту. И его семье. Полную защиту, с переездом, с новыми документами.
— Обеспечь, — говорю я. — Любые деньги. Я потом отдам. Работать буду сколько нужно.
— Я не о деньгах, — отец вздыхает. — Я о тебе. Если мы заявим в полицию, Влад узнает. У него могут быть свои люди. Это опасно. Для тебя. Для Ани. Для свидетеля.
— Он и так опасен, — перебиваю я. — Я не могу больше ждать. Каждый день, который она проводит у него — это риск. Я не знаю, что он с ней делает. Я не знаю, в каком она состоянии. Я вообще ничего не знаю, и это сводит меня с ума.
— Хорошо, — сдаётся отец. — Я подготовлю документы. Заявление, свидетеля, адвоката. Через пару дней...
— У нас нет пары дней, — я чувствую, как внутри закипает злость. Не на отца. На Влада. На себя. На всё, что происходит. — Сегодня. Или завтра. Чем быстрее — тем лучше.
— Ваня, это невозможно. Нужно время. Бумаги, подписи, встречи с адвокатом, с полицией. Бюрократия.
— Тогда вечером, — я не отступаю. Голос становится твёрдым, как сталь. — Я позвоню Владу. Скажу, что хочу забрать Аню. Он приедет. Вы приведёте полицию.
— Ты хочешь устроить засаду? — отец шокирован. Я слышу, как он тяжело дышит. — Это... это опасно. Это...
— Я хочу, чтобы его взяли с поличным, — перебиваю я. — Если он начнёт угрожать, если попытается применить силу — полиция задержит его. А пока он будет в участке, я заберу Аню.
— Ты не в форме, — осторожно говорит отец. — Твои травмы...
— Я в форме, — отвечаю я. — Я справлюсь. Я должен.
Отец молчит. Долго. Так долго, что я слышу, как тикают часы на стене соседней комнаты. Тик-так. Тик-так. Тик-так.
— Я сделаю, что смогу, — говорит он наконец. — Но будь осторожен, прошу тебя.
— Буду, — я сбрасываю звонок.
Смотрю на телефон. На экране — заставка. Аня. Улыбается, смотрит на меня. Я провожу пальцем по экрану, обвожу её лицо.
— Скоро, — шепчу я. — Скоро мы будем вместе.
Университет. Утро.
Я иду по коридору, ищу её глазами. Знаю, что она будет тут. Влад не позволил бы ей пропускать учебу.
Я вижу её у окна. Она стоит одна, смотрит на улицу, на тополя, которые качаются на ветру. Бледная, уставшая, с кругами под глазами, которые не скрыть никакой косметикой. Но красивая. Как всегда. Как в первый день.
Я подхожу к ней, беру за руку. Она вздрагивает, оборачивается.
— Ваня, — выдыхает, и в этом одном слове — столько всего. Облегчение. Страх. Любовь. Надежда.
— Скучала без меня? — спрашиваю я, и голос у меня получается ровным, хотя внутри всё дрожит.
— Козёл, — она улыбается, но улыбка дрожит, и я вижу, что она еле сдерживает слёзы.
Она обнимает меня. Крепко — так, что мои покалеченные рёбра дают о себе знать, но я молчу, не показываю боли. Обнимаю в ответ, прижимаю к себе, чувствую, как бьётся её сердце. Прямо в коридоре, при всех. Мне плевать. Ей — тоже.
— Хотя бы здесь мы можем быть вместе, — шепчет она мне в ухо.
— Как он? — спрашиваю я тихо.
— Чудовище, — она не отстраняется, говорит в моё плечо. — Но мы спим в разных комнатах. Он почти не трогает меня. Только смотрит. И улыбается.
— Теперь я вернулся, — я глажу её по спине. — Всё будет хорошо.
— Откуда ты знаешь? — она отстраняется, смотрит на меня. В её глазах — слёзы и надежда. И страх.
— Потому что я так решил, — отвечаю я. — Сегодня вечером я позвоню ему. Скажу, что хочу забрать тебя. Потом приеду и его арестуют.
— Что? — она смотрит на меня широко открытыми глазами. — Как? Как ты это сделаешь?
— У него есть прошлое, — говорю я. — Тёмное. Авария на гонке три года назад. Погибший парень. Влад скрылся с места. Есть свидетель.
Она замирает.
— Ты... откуда ты знаешь? — её голос дрожит.
— Отец помог, — признаюсь я, и это признание даётся тяжелее, чем я думал. — Частный детектив. Нашли свидетеля. Он готов дать показания.
— Ваня, — она плачет. Слёзы текут по щекам, и она не вытирает их. — Ты... ты это всё ради меня?
— Ради нас, — я вытираю её слёзы большими пальцами. Чувствую под пальцами её кожу — холодную, мокрую. — Ради того, чтобы он больше никогда не встал на нашем пути. Чтобы мы могли жить нормально. Не прятаться. Не бояться.
— Я боюсь, — шепчет она. — А вдруг не получится? Вдруг он узнает? Вдруг полиция не приедет? Вдруг...
— Получится, — я сжимаю её руку. — Я обещаю.
Я смотрю в её глаза полные доверия. Она снова верит мне, после того, как из-за меня ей пришлось переехать к тому, кого она ненавидит.
— Ваня! — голос сбоку.
Я оборачиваюсь. Димка стоит в трёх метрах от нас, с круглыми глазами, с открытым ртом. Он переводит взгляд с меня на Аню и обратно, как будто видит привидение.
— Вы чего? — он не понимает. — Вы же?... Вы же весь всегда ругались? Ты говорил, что она дцра психованная, а она тебя козлом называла...
— Не твоё дело, — говорю я.
— Как это не моё? — Димка подходит ближе, понижая голос. — Ты мой друг. Я переживал за тебя. Ты лежал в больнице, она не приходила, я ничего не понимал... И вот вы стоите, обнимаетесь... Что происходит?
— Мы не ругались, — говорит Аня. — Мы притворялись.
— Притворялись? — Дима хлопает глазами. — Зачем?
— Чтобы никто не лез, — пожимаю я плечами. — В том числе ты.
— Я не лез! — возмущается он. — Я просто... я же друг!
— Друг, — я смотрю на него. — Поэтому я сейчас прошу тебя — не лезь.
Димка открывает рот, закрывает. Потом качает головой.
— Вы ненормальные, — говорит он. — Оба. У тебя сотрясение, а ты здесь... Она плачет, а ты... Я ничего не понимаю.
— Знаем, — улыбается Аня сквозь слёзы.
— Идём, — я беру её за руку. — У нас мало времени.
— Куда? — она не понимает.
— Нужно подготовиться, — говорю я. — Сегодня вечером всё решится. Я должен быть готов. И ты должна быть готова.
Дима смотрит нам вслед, качает головой, что-то бормочет под нос — кажется, «психи» или что-то в этом роде. Но не идёт за нами.
Мы уходим в пустой коридор — туда, где никто не ходит, где старое крыло, и садимся на подоконник. Я держу её за руку, она смотрит на меня.
— Ты уверен? — спрашивает она.
— Уверен, — отвечаю я.
— А если он узнает? Если он что-то заподозрит? Или не поверит?
— Поверит, — я смотрю ей в глаза. — Просто будь готова, делай вид, что для тебя это тоже сюрприз.
Она обнимает меня. Я чувствую, как бьётся её сердце — быстро, испуганно, как у пойманной птицы. Я глажу её по спине, по волосам, по плечам.
— Всё будет хорошо, — повторяю я. — Обещаю.
— Я верю тебе, — шепчет она.
И я знаю — это правда.
Вечером всё решится. Я должен быть готов. Ради неё. Ради нас.