три дня в аду
44. Аня
День первый. Ночь.
Такси останавливается у серой панельной многоэтажки. Я смотрю на окна, пытаясь угадать, за которым из них теперь моя «новая жизнь». Горит только одно, значит, он ждёт.
Расплачиваюсь, выхожу из такси и захлопываю дверь. Внутри всё плывёт. Голова гудит после духоты больницы. В горле стоит ком после того, как я видела Ваню. Я касаюсь подъездной двери, и эта металлическая холодная поверхность прожигает ладонь. Я не хочу туда. Я хочу обратно в палату, к Ване, к его бинтам, к его слабым пальцам, которые всё равно сжимали мои.
Поднимаюсь на лифте. Дверь. Звонок.
Он открывает сразу — как будто стоял у двери и ждал. Дверь распахивается, являя его улыбку — тёплую, ласковую, лживую.
— Анечка, — он притягивает меня за плечи, целует в щёку, и я чувствую его губы — влажные, липкие. — Я уж заждался. Как там Ванечка? Ожил?
— Нормально, — тихо отвечаю я, проходя в квартиру, обхожу его стороной, чтобы не касаться. — Врачи говорят, через пару дней выпишут, — добавляю я, не глядя на него.
— Ну и хорошо, — Влад закрывает дверь, и щелчок замка звучит как выстрел. — Пусть долечивается. А ты пока отдохни, выглядишь уставшей.
— Я в душ, — отрезаю я, проходя мимо него в ванную, закрываюсь на щеколду.
Ванная маленькая, кафель холодный, зеркало запотевшее отчего-то. Я включаю горячую воду на полную, раздеваюсь, смотрю на себя в запотевшее зеркало — на бледное лицо, на синяк, который только начал проступать на щеке, на красные глаза. Спать придётся с ним. В одной кровати. С человеком, который держал нож у моего горла.
Я сажусь на бортик душевой кабины, подставляю лицо под струи воды. Пар наполняет маленькую ванную. Я смотрю на свои руки — они до сих пор пахнут Ваней, лекарствами, больничным коридором. Тру кожу мочалкой, смываю гелем, намыливаю снова, но запах остаётся. Или это просто кажется?
Я не плачу. Я не позволю себе плакать здесь. Слёзы — это то, что он хочет увидеть. Слабость, которую он хочет сломать.
Через полчаса выхожу — в его футболке, чёрной, большой, до колен. Другой одежды он мне не оставил. Он уже лежит на кровати, подперев голову рукой, ждёт. Смотрит на меня так, будто я — десерт, который он отложил на потом.
— Иди сюда, — говорит, похлопывая по месту рядом.
Я ложусь на самый край. Сжимаюсь в комок, прижимаю колени к животу, смотрю в стену. На обоях — цветы. Крупные, бордовые, с зелёными листьями. Я считаю их. Сто двадцать три.
— Анечка, — он пододвигается ближе. Я чувствую, как пружинит матрас, как его тело приближается, как тепло исходит от него — липкое, тяжёлое. — Не бойся. Я не кусаюсь.
Он обнимает меня за талию. Горячей ладонью проводит по животу, задерживается на рёбрах. Я замираю, перестаю дышать.
— Ложись ровнее, — шепчет мне в затылок. — Расслабься, милая.
— Я устала, — говорю в стену, в сто двадцать третий цветок.
— Я вижу, — он не убирает руку. Наоборот — спускает ниже, на бедро, сжимает пальцы, впивается в кожу. Потом целует в плечо, там, где ткань футболки сползла. Губы влажные, горячие, чужие.
— Влад, не надо, — я пытаюсь отодвинуться, но он не пускает — рука на талии держит крепко.
— Не надо — чего? — его голос становится тише, игривее, как у кота, который играет с мышью. — Анечка, мы теперь вместе. Ты — моя девочка. Я ждал тебя так долго. Всю жизнь, можно сказать.
— Я прошу, — голос дрожит, срывается.
— Проси, — он целует шею, потом ключицу, и я чувствую его дыхание — кисловатое, от вина, которое он пил до моего прихода. — Проси сколько хочешь. Мне нравится, когда ты просишь.
Он переворачивает меня на спину, нависает сверху, давит тяжестью своего тела. Я сжимаю руки на груди, не даю ему залезть под футболку, впиваюсь ногтями в его пальцы.
— Не надо, — повторяю громче, почти кричу.
— Аня, — он не злится. Его тон — снисходительный, почти ласковый, и это пугает больше, чем крик. — Ты устала, ты в стрессе. Я понимаю. Но нам нужно привыкнуть друг к другу. Мы теперь живём вместе.
Он раздвигает мои колени, ложится между, прижимается бёдрами. Я чувствую его возбуждение через ткань его домашних штанов, и меня тошнит. Он сминает край футболки, добирается до груди, сжимает больно, оставляя синяки.
— Влад, — я не прошу. Я кричу. — Влад, пусти!
— Тихо, — шепчет он мне в шею, и его дыхание обжигает кожу. — Тихо, Анечка. Всё хорошо. Не бойся. Я не сделаю тебе больно.
В панике я ищу выход. Я не могу дышать. Он давит на меня всей тяжестью, и рёбра, кажется, трещат. Я открываю рот, вжимаю голову в подушку — и кусаю. Прямо в плечо, что есть силы, до хруста на зубах, до металлического привкуса крови.
Он вскрикивает, отшатывается, зажимает плечо другой рукой. Смотрит на меня — удивлённо, как будто я только что выросла из-под земли.
— Ты что, бешеная? — в его голосе удивление. Ни боли, ни злости. Только недоумение.
— Отвали, — говорю я, вжимаясь в кровать, сжимаясь в комок.
Он молчит секунду. Потом замахивается.
Удар приходится в щёку — резкий, звонкий, обжигающий. Голова дёргается в сторону, в глазах темнеет, на языке — вкус крови. Я закусила губу.
Теперь он зол. Его глаза сузились, губы сжались в тонкую линию. Он сверлит меня взглядом — холодным, тяжёлым, таким, от которого хочется провалиться сквозь землю.
— Я с тобой по-хорошему, — цедит сквозь зубы. — А ты кусаешься, как псина. Спи одна. Но запомни: я могу и по-плохому.
Он встаёт, забирает подушку и одеяло, уходит в кухонную зону, где стоит старенький диван. Я слышу, как он ворчит что-то про «неблагодарную суку».
Я лежу, сжимаю пальцы в кулаки. Щека горит, пульсирует. В глазницах — темно.
Сто двадцать три цветка на обоях. Я смотрю на них и считаю заново. Сто двадцать три. Сто двадцать три. Сто двадцать три.
Я беру телефон, лезу в галерею. Вот Ваня в моей футболке — я сняла тайком, когда он спал на моей кровати. Откинув голову в подушку, рот приоткрыт, ресницы длинные, на щеке — след от подушки. Беззащитный. Мой. Я провожу пальцем по экрану, глажу его лицо.
Я шепчу в темноту — тихо, чтобы Влад не услышал:
— Я приду за тобой, Ваня. Или ты за мной. Но мы заберём друг друга.
Телефон показывает 3:42. Я не сплю. В соседней комнате он храпит.
День второй.
Влад молчит всю дорогу. Я смотрю в окно такси, куда он посадил меня, потому что его машина в сервисе. Едем в тишине — только шум двигателя и мерный стук дождя по крыше. Он не пытается взять за руку. Не целует в щёку. Сидит, уставившись в телефон, и я чувствую его напряжение — как камень, брошенный в воду, от которого расходятся круги.
Я сжимаю лямку рюкзака и думаю о том, чтобы открыть дверь и выпрыгнуть. На скорости пятьдесят — переломы, сотрясение, больница, а там — Ваня. Я увижу его лицо, его бинты, его слабую улыбку. Я почти нажимаю на ручку. Но не прыгаю. Потому что тогда Влад расскажет про гонку, приедет полиция и Ваню посадят.
Я сижу. И смотрю, как мимо пролетают лужи.
В универе я ищу Ваню глазами. В столовой — нет. В коридорах — нет. На лестнице — нет. Я знаю, что он в больнице, что его выпишут только через пару дней, но всё равно смотрю. Вдруг он вышел раньше, потому что не послушал врача. Вдруг он стоит за углом и улыбается своей милой улыбкой.
На паре по термеху я смотрю в окно. Считаю облака. Одно, два, три — они плывут куда-то на запад, туда, где больница, где Ваня, где моя настоящая жизнь. Преподаватель что-то говорит, пишет формулы на доске, но я не слышу — только шум в ушах, только звон.
После пар он забирает меня. Стоит у выхода из универа, прислонившись к столбу, курит. Я выхожу, он тушит сигарету о подошву кроссовка.
— Садись, — говорит, открывая дверцу такси. Я сажусь на заднее сиденье, но он качает головой: — Ко мне. Вперёд.
Пересаживаюсь и всю дорогу мы молчим.
В его квартире пахнет жареным мясом, специями. На столе стоят свечи, салфетки, два набора приборов. Ужин. Мясо, вино, фрукты. На тумбе красуется букет роз, красных, огромных, упакованных в целлофан. Ненавижу розы.
— Проходи, — он галантно отодвигает стул, пододвигает его ко мне, когда я сажусь. Садится напротив, наливает вина в бокалы — тёмно-красное, густое, пахнущее спиртом.
— Я не пью, — говорю, отодвигая бокал.
— А сегодня выпьешь, — он пододвигает его обратно, смотрит на меня в упор. — У нас праздник.
— Какой?
— Наше новоселье. И начало новой жизни. За нас.
Я беру бокал, делаю глоток. Терпко, горько, обжигает горло.
— Я снял эту квартиру для нас, — он режет мясо, не глядя на меня. — Долго искал. Хотел, чтобы тебе понравилось. Хотел, чтобы ты чувствовала себя как дома.
— Спасибо, — слова выходят сами, без души.
— Ты не рада, — он смотрит на меня, чеканит взглядом.
— Рада, — я улыбаюсь. Криво, натянуто, чувствую, как дрожат губы.
— Врёшь, — он откидывается на спинку стула, откладывает нож. — Но это пройдёт. Мы с тобой скоро поедем кое-куда, отдохнем. Я купил путёвки на Мальдивы. Белый песок, океан, пальмы. Ты всегда хотела на море, я помню.
— Замечательно, — я режу мясо, но кусок не лезет в горло.
— Ты могла бы быть счастливее, — он не ест. Он смотрит на меня — пристально, тяжело, как удав на кролика. — Если бы ты разрешила себе забыть его... Но ты всё время смотришь в телефон, ждёшь весточки? Не дождёшься. У него там интернета нет. Он лежит, смотрит в потолок и думает о том, как облажался.
Я молчу. Кладу в рот кусок мяса. Жую. Не чувствую вкуса.
— Ты меня слышишь? — он стучит пальцами по столу — раз, два, три, как отсчёт.
— Да, — прожёвываю, сглатываю с трудом.
— Что ты сказала?
— Я сказала «да».
— Нет, — он качает головой. — Ты сказала «да». А не «да, я буду стараться». Не «да, я люблю тебя».
Я поднимаю глаза. Смотрю на него — на его серые глаза, которые горят тяжёлым, больным, безумным огнём.
— Ты хочешь, чтобы я любила тебя? — мой голос тихий, почти шёпот.
— Да, — он подаётся вперёд, опираясь локтями на стол. — Именно этого я и хочу.
— Ты не умеешь любить, — говорю я, и голос не дрожит. — Ты умеешь только брать.
Он усмехается. Медленно, с удовольствием.
— Это называется любовь, Анечка. Я беру тебя. Потому что люблю. Если бы я не любил — мне было бы всё равно.
Я доедаю. Молчу. Убираю со стола — мою посуду, складываю остатки еды в холодильник. Он сидит на диване, смотрит телевизор — какой-то канал, где показывают футбол. Я иду в душ. Стою под горячей водой, прислонившись лбом к холодной плитке. Не шевелюсь. Минуту. Две. Пять.
Ночью он не трогает меня. Спасибо и на этом. Иначе я бы снова укусила его или просто врезала. Я лежу на краю кровати, смотрю в потолок, на мои сто двадцать три цветка, и не смыкаю глаз. Телефон в руке — я смотрю на фотографию Вани, приближаю, отдаляю, провожу пальцем по его лицу.
Влад храпит. Я считаю его вдохи. Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять.
Я не сплю.
День третий.
Как только проснулась поняла, что Влада нет дома. Он ушёл рано — я слышала, как хлопнула дверь, когда было ещё темно. Не разбудил меня, поэтому я проспала пары. Может, он хотел этого? Чтобы я осталась здесь. Одна.
Я босиком подхожу к входной двери, чтобы дернуть ручку. Заперто. Ключей у меня, конечно же, нет.
Смотрю в окно. Понимаю, что прыгать — глупо. Хотя было бы неплохо сбежать отсюда хотя бы таким способом. Но, трезво оценивая свои шансы, я понимаю, что просто останусь калекой или умру.
Я сажусь на пол, прислоняюсь спиной к двери. Открываю галерею в телефоне.
Там — он. Ваня. Единственное, что у меня осталось.
Вот он в столовой с подносом — хмурый, небритый, в растянутой футболке, но глаза смеются. Я помню этот день — он пытался подколоть меня, что я ем слишком много сладкого, и я запустила в него яблоком.
Вот он спит — я сняла тайком, когда он провалялся у меня на груди после той первой ночи. Волосы растрёпаны, ресницы длинные, губы приоткрыты. Я смотрела на него тогда и думала: как я жила без него почти девятнадцать лет?
Вот мы в парке — он обнимает меня за плечи, я смеюсь, ветер треплет мои волосы. Кто-то проходил мимо и согласился нас сфотографировать. Ваня тогда сказал: «Мы похожи на рекламу счастья».
Я смотрю на каждое. Долго. Глажу пальцем по экрану, обвожу его лицо, губы, глаза. Шепчу: «Я здесь. Я тебя жду. Я не сдамся».
Шорох ключа в замке.
Я не слышала, как он подошёл. Не слышала шагов. Он просто появился — открыл дверь, и я откатилась в сторону, потому что сидела прямо у порога.
Влад стоит в дверях, смотрит на меня, на телефон, на экран, на Ваню.
Я замираю. Понимаю, что прятать телефон уже поздно. Он всё видел.
— Анечка, — он улыбается. Той самой своей улыбкой — тёплой, ласковой, от которой у меня внутри всё леденеет. — Чем это ты тут занимаешься?
— Ничем, — я пытаюсь спрятать телефон за спину, но он уже подходит, наклоняется, выхватывает его из моих рук.
— Фотографии? — он смотрит на экран. Скроллит. Медленно, с нажимом, как будто читает книгу, которую ненавидит. — Ванечка. Ванечка. Ванечка. Весь телефон забит Ванечкой.
— Отдай, — я встаю, тянусь за телефоном, но он поднимает руку выше — я не достаю.
— Какие вы красивые, — притворно любуется, рассматривая фото на кухне. — Смотри, смотри, вот вы в столовой. А вот ты его сняла, когда он спал. Дурацкое фото. Он похож на ребёнка.
— Влад, отдай, пожалуйста.
Он удаляет фото. Нажимает на значок корзины, подтверждает. Я слышу щелчок — маленький, противный, как выстрел.
— Ой, — говорит, — удалилось что-то. А вот ещё.
— Нет, — у меня перехватывает горло, дышать нечем.
— А вот вы в парке. Обнимаетесь. Удаляем.
— Пожалуйста, не надо.
— А вот гонка. Счастливый твой Ванечка. В шлеме, в кожанке, красавчик. Удаляем.
Фотографии исчезают одна за другой. Я смотрю на экран и вижу, как моя жизнь исчезает по кусочкам. Он наслаждается. Я вижу это по его глазам — он смакует каждое нажатие, каждую потерянную секунду.
— Влад, прошу тебя.
— Проси, — он улыбается и удаляет последнюю — ту, где Ваня смеётся, глядя прямо в камеру. — Ой, всё. Закончились. Чисто.
Он бросает телефон на пол. Пластик трещит, экран разбивается, но не гаснет — показывает пустую галерею, ноль фотографий с ним. Я падаю на колени, хватаю телефон, вожу пальцем по разбитому экрану, пытаюсь восстановить, нажимаю на корзину — но там пусто. Он очистил и корзину.
— Зачем ты это сделал? — шепчу, не поднимая головы.
— Чтобы ты забыла, — он берёт меня за подбородок, задирает голову вверх. Его пальцы холодные, сухие, с въевшейся грязью под ногтями. — Чтобы не думала о нём. Не скучала. Не ждала.
— Я никогда не забуду, — смотрю ему в глаза.
— Забудешь, — он говорит это так уверенно, будто знает будущее. — Время лечит, а я тебе с удовольствием помогу.
— Ты псих, — я вырываюсь, пытаюсь встать, но он хватает меня за плечо, прижимает к стене. Затылок ударяется о стену, в глазах темнеет.
— Аня, — его голос становится шипящим, он придвигается так близко, что я чувствую запах перегара и чеснока. — Ты моя. Повтори.
— Я не твоя.
Схватив за запястья, заламывает их над головой, вжимает меня в стену так сильно, что трещат кости. Я вскрикиваю от боли.
— Не забывай, — шипит прямо в лицо, по каплям выплёвывая слова, — что ты моя. Не думай, что этот мудак сможет тебя забрать. Он никто. Он нищий. Он без байка, без денег. А я... у меня есть всё.
— Кроме меня, — говорю ему в лицо, смотрю не отрываясь.
Он молчит. Смотрит на меня. Его глаза — пустые, холодные, как у рыбы на прилавке.
— Ты будешь моей, — говорит наконец. — По любви, по привычке, по страху. Не важно. Но ты будешь моей.
Отпускает меня, и я сползаю по стене, обхватываю колени руками, прижимаюсь лицом к ним, чтобы он не видел моих слёз. Но он видит. Он всё видит.
Он смотрит на меня сверху, долго. Потом отворачивается, идёт на кухню, включает чайник. Стоит ко мне спиной, ждёт, пока закипит вода.
— Собирайся, — бросает через плечо. — Вечером поедем ужинать. Ты переоденешься во что-то красивое. Улыбнёшься. Будешь со мной разговаривать. Поняла?
— Поняла, — шепчу в колени.
— Не слышу.
— Поняла, — громче. Со слезами, которые текут по щекам, капают на джинсы.
— Хорошо, — он насыпает заварку в кружку, заливает кипятком. — Я рад, что мы пришли к согласию.
Вечером того же дня я сижу напротив него в ресторане. На мне чёрное платье, которое он купил утром — узкое, короткое, с глубоким вырезом. Чужое. На ногах — туфли на каблуках, в которых я не умею ходить. В ушах — серьги, которые он подарил когда мы только познакомились и я тогда выбросила их в мусорку. Он нашёл такие же.
Я смотрю на официанта, который разливает вино по бокалам. Смотрю на красную скатерть, на свечи, на розы в вазе. И думаю о том, как Ваня брал меня за руку под столом, когда мы ели пиццу в кафе за углом. Как он смотрел на меня, когда я выбирала десерт, и говорил: «Бери любой, я заплачу». Как он целовал меня на улице, под фонарём, не стесняясь прохожих.
Я хочу домой. К Ване. В нашу общагу. В нашу маленькую комнату с треснутой кружкой на подоконнике и двумя зубными щётками в одном стакане.
Но я здесь. С ним. В этой клетке.
— За нас, — он поднимает бокал, смотрит на меня.