он поставил тебя на кон
43. Аня
Скорая подъезжает через пять минут, которые растягиваются в бесконечность. Я стою на коленях в мокрой траве у обочины, и мне кажется, что прошла уже целая жизнь. Дождь всё идёт — мелкий, противный, ледяной, — и я уже не понимаю, где на моём лице вода, а где слёзы. Всё смешалось в одну сплошную холодную солёную пустоту.
Я держу его за руку. За ту самую, которой он обнимал меня по ночам, прижимая к себе так сильно, что я не могла дышать, но не просила отпустить, потому что в его объятиях было безопасно. За ту самую, которой он гладил меня по голове, когда я плакала после того кошмара, где мне снова снился Влад с ножом. Теперь эти пальцы холодеют.
Я чувствую, как тепло уходит из них. Медленно. Неумолимо. Как вода из прорванной трубы — сначала быстро, потом всё медленнее, потому что воды остаётся всё меньше. Я сжимаю его ладонь, тру её между своими ладонями, пытаюсь согреть, вернуть ему ту жизнь, которая вытекает вместе с кровью.
Кровь. Я смотрю на свои руки и вижу её повсюду — на пальцах, на ладонях, под ногтями, на запястьях. Тёмная, густая, страшная. Она пропитала мои джинсы, свитер, даже волосы — я чувствую её запах, металлический, тошнотворный, и меня выворачивает, но желудок пуст, и я только давлюсь воздухом.
— Дыши, — шепчу я, сама не понимая, кому это говорю — ему или себе. — Дыши, Ваня. Пожалуйста. Не смей умирать. Ты обещал. Ты сказал, что вернёшься. Ты сказал, что выиграешь. Ты сказал, что всё будет хорошо. Ты не имеешь права врать. Понял? Не имеешь права!
Он не отвечает. Глаза закрыты, лицо белое как мел. Губы синие, и я впервые в жизни понимаю, что значит выражение «посинел от холода» — нет, он посинел не от холода. Он посинел от того, что кровь уходит из него, уходит слишком быстро, и я не знаю, как её остановить.
— Держись, — шепчу я, склоняясь к самому его уху, чтобы он точно услышал, даже если он в отключке. — Держись, Ваня. Я здесь. Я рядом. Я не уйду. Слышишь? Я никуда не уйду.
Машина скорой помощи останавливается в десятке метров от нас — белая, с мигалками, которые мелькают красным и синим, заливая всё вокруг этими мёртвыми, больничными цветами. Из неё выскакивают двое — мужчина и женщина, оба в синей форме, с чёрными сумками в руках. Они бегут к нам, и я впервые в жизни рада видеть врачей, хотя обычно панически боюсь их, потому что в моём детстве врачи означали боль и уколы.
— Девушка, отойдите, — мужчина опускается на колени с другой стороны от Вани, женщина — рядом со мной. Их голоса — спокойные, деловые, и это спокойствие бесит меня до чёртиков. Как можно быть спокойными, когда он лежит здесь, в луже крови, когда его сердце может остановиться в любую секунду?
— Нет! — я отталкиваю женщину, которая пытается меня отодвинуть. — Не отойду! Это мой парень! Я с ним!
— Вы мешаете, — женщина берёт меня за плечи — твёрдо, но не грубо — и оттаскивает назад, в мокрую траву. Я падаю на спину, больно ударяюсь копчиком о корягу, и от этого удара меня прорывает. Я начинаю кричать.
— Не трогайте меня! Пустите! Ваня!
Я пытаюсь подняться, но женщина держит меня за плечи, не давая встать. Она что-то говорит — быстро, ровно, профессионально, — но я не слышу её слов. В ушах только звон и мой собственный крик, который разрывает ночную тишину.
— Девушка, если вы не дадите нам работать, он умрёт! — это уже мужчина. Он даже не оборачивается, просто кричит мне через плечо, и его голос такой жёсткий, такой приказной, что я замолкаю на полуслове.
Умрёт. Это слово ударяет меня как пощёчина. Я перестаю вырываться. Просто сижу в мокрой траве, обхватив колени руками, и смотрю, как они работают. Мужчина срезает с Вани куртку — его любимую куртку, чёрную, кожаную, которую он чистил специальным спреем, чтобы она блестела, — и я вижу, что под ней всё в крови. Её так много. Слишком много. Я не знала, что в человеке может быть столько крови.
— Надо в реанимацию, — говорит женщина, ставя капельницу.
Они поднимают его, укладывают на носилки, застёгивают ремни. Я поднимаюсь с земли, шатаясь, как пьяная, и пытаюсь подойти ближе, но женщина загораживает мне дорогу рукой.
— Вы поедете в другой машине или на такси. Сейчас нельзя.
— Я с ним! — я пытаюсь обойти её, но она снова останавливает меня.
— В машине только врачи и пациент.
Я стою на обочине и смотрю, как скорая уезжает. Красные огни мигают в темноте, удаляются, становятся маленькими точками, и вот их уже нет. Дождь льёт как из ведра. Ветер бьёт в лицо. Я осталась одна.
Я падаю на колени прямо в лужу и начинаю плакать. Не тихо, не сдерживаясь, а во весь голос — как маленькая девочка, которая потерялась в лесу и не знает, как выбраться. Я рыдаю так сильно, что меня выворачивает наизнанку — сухие спазмы, от которых болит живот, от которых перехватывает горло.
— Анечка.
Голос сзади — мягкий, ласковый, как у змеи перед броском. Я узнаю его из тысячи. Я слышала его в кошмарах. Я слышала его, когда нож касался моего горла. Я слышала его, когда теряла сознание в той комнате.
Я оборачиваюсь.
Влад стоит в трёх метрах от меня, снимает шлем, приглаживает волосы, улыбается. Улыбается, блять.
Кровь приливает к лицу, и я чувствую, как внутри меня поднимается ярость.
— Ты, — выдыхаю я, и в этом одном слоге — вся моя ненависть, весь мой страх, вся боль, которую он мне причинил.
— Я, — он кивает, достаёт сигарету, закуривает, выпускает дым в холодное небо. — Красивая была гонка, правда? Жалко, Ванечка не справился, а то так хотел победить...
— Ты это сделал, — я делаю шаг вперёд, и голос у меня дрожит — от злости, не от страха. — Ты подставил его. Я видела. Ты нажал на тормоз. Посреди поворота. Ты хотел, чтобы он упал.
— Не докажешь, — он пожимает плечами, затягивается, и дым выходит из его ноздрей, как у дракона из сказки. — Нет камер, Анечка. А я — честный победитель. Так что байк его теперь — мой, всё по правилам.
— Ты мразь, — шепчу я, но понимаю, что он прав. Камер нет. Свидетелей нет. Только я. И никто не поверит девчонке, которая кричит на своего бывшего.
— И ты, кстати, тоже моя, — он улыбается шире, и я вижу его зубы — ровные, белые, хищные. — Ой, а Ванечка не сказал тебе, да? Мы же ставили на кон. Если я выигрываю — ты уходишь со мной. Если он выигрывает — я отдаю байк.
Мир замирает.
Я смотрю на него и не верю своим ушам. Слова падают в пустоту, как камни в колодец, и я не слышу дна.
— Что ты сказал? — мой голос — чужой, тонкий, как лезвие.
— Не слышала? — он наклоняет голову, и дождь стекает по его лицу, но он даже не моргает. — Ванечка не рассказал тебе про нашу договорённость? Странно. А он такой гордый был, когда соглашался. Поставил тебя на кон, как фишку в казино.
— Ты врёшь, — я отступаю назад, спотыкаюсь о корягу, но удерживаю равновесие. — Он бы не согласился. Никогда. Он меня любит.
— Любит? — Влад усмехается, и в этой усмешке столько яда, что им можно травить тараканов. — Он поставил тебя на кон, Анечка. Обменял на железку. Вот такая у него любовь! Если, конечно, он вообще жив.
— Заткнись! — я бросаюсь на него, бью кулаком в грудь — раз, другой, третий. Без силы, без техники, просто от отчаяния, от боли, от того, что внутри меня всё разрывается и я не могу это остановить. — Заткнись, тварь! Не смей так говорить! Он жив! Он будет жить!
Влад не двигается. Стоит как скала, даже не дышит. Потом хватает меня за запястья — больно, сжимает так, что кости трещат, и я вскрикиваю.
— Успокойся, — его голос становится тише, опаснее, и я вижу в его глазах то, что видела тогда, в той комнате — холод, жестокость, отсутствие всего человеческого. — Или хочешь, чтобы я тоже уехал? И ты останешься здесь одна? Ночью, в лесу, без машины, без связи, без денег?
— Отпусти, — шиплю я, пытаясь вырваться, но он держит крепко, как удав. — Отпусти, я сказала!
— Не отпущу, — он смотрит на меня сверху вниз, и я чувствую себя мышью, которую кот поймал и теперь играет с ней. — Не отпущу, Анечка. Ты теперь моя. По правилам. По договорённости. Твой придурок сам на это согласился.
Влад улыбается. Медленно, довольно. Он достаёт из кармана куртки телефон, открывает диктофон и включает запись.
Голос Вани.
Я узнаю его из тысячи разговоров, из тысячи шёпотов ночью, из тысячи ссор и примирений. Его голос — хриплый, усталый, но твёрдый. Его голос — который говорил мне «я люблю тебя» всего несколько часов назад.
«Если я выигрываю — байк мой, — говорит он. Пауза. Тяжёлая, долгая пауза, в которой я слышу его дыхание. — Если ты выигрываешь — она уходит с тобой. Навсегда».
Диктофон замолкает. Влад убирает его в карман и смотрит на меня.
— Ну что, Анечка, — говорит он. — Убедилась? Или ещё раз включить?
Я молчу. Слёзы текут по щекам — горькие, горячие, беспомощные. Я не хочу плакать перед ним. Не хочу, чтобы он видел мою слабость. Но я не могу остановиться.
— Он не хотел, — шепчу я. — Он думал, что выиграет.
— Думал, — соглашается Влад. — Но не выиграл. А теперь поехали домой. Уговор есть уговор.
Он кивает на место позади себя на байке.
— Я не сяду, — говорю я, и мои ноги сами собой делают шаг назад.
— Сядешь, — он не повышает голоса, но в нём слышится сталь. — Или я звоню в полицию. Нелегальная гонка, Анечка. Твой Ваня сядет. Надолго. Года на два, а то и на три. Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы он гнил в тюрьме, пока ты будешь одна? Хочешь винить себя в том, что сломала ему жизнь? Даже если не поедешь со мной сейчас, я всё равно тебя найду и насильно увезу туда, куда захочу. Поняла, сука?
— Не смей угрожать мне, — шиплю я, но в моём голосе уже нет той ярости, что была минуту назад. Только страх. Только бессилие.
— Не угрожаю, — он улыбается. — Предупреждаю. Выбирай, Анечка. Со мной на байке — или я звоню в полицию. У тебя пять секунд.
Я смотрю на него. На его руки, которые держат руль байка. На его глаза, которые смотрели, как Ваня падает с мотоцикла, и улыбались. На его губы, которые сейчас растянуты в довольной, сытой ухмылке.
— Если ты его тронешь, — говорю я, и голос у меня ровный, как лезвие ножа, — я убью тебя. Не полиция. Не его друзья. Я. Своими руками. И мне будет не страшно сесть за это.
— Не трону, — он пожимает плечами, как будто мои слова — пустой звук. — Мне он не нужен. Мне нужна ты, только ты. И не надо меня пугать, милая — ты не умеешь. Так что будь умницей и просто садись.
Я сажусь. Потому что выхода нет. Потому что если я откажусь — он сделает так, что Ваня сядет в тюрьму. Потому что если я убегу — он найдёт меня. Потому что если я сейчас умру — Ваня останется один, в больнице, с переломанными костями и разбитым сердцем.
Я поднимаю ногу, перекидываю через седло, сажусь сзади. Не касаюсь его. Держусь за край сиденья, вжимаю пальцы в холодный пластик. Мои руки дрожат — от холода, от страха, от отвращения.
— Держись за меня, — говорит он.
— Мне и так удобно, — отвечаю я, и это единственное, что я могу ему сейчас сказать. Единственное сопротивление, которое осталось в моей власти.
— Как хочешь, — он выжимает газ, и байк рвётся вперёд.
Ветер бьёт в лицо — холодный, жестокий, срывающий слёзы. Я сжимаю край сиденья так, что костяшки белеют. Не прикасаюсь к нему. Ни за что на свете. Даже если упаду. Даже если это будет стоить мне жизни.
Мы едем долго. Я закрываю глаза и считаю про себя — каждый удар сердца, каждый километр, который приближает меня к новой клетке. Сто одиннадцать. Сто двенадцать. Сто тринадцать.
Влад останавливается у новой девятиэтажки на окраине города. Глушит мотор, и тишина после часового рёва двигателя кажется оглушительной. Я слезаю с байка — ноги не держат, они затекли от напряжения, от холода, от того, что я сидела неподвижно, как статуя. Я почти падаю, но вцепляюсь в руль, чтобы удержаться.
— Идём, — он берёт меня за руку — я не сопротивляюсь, потому что сил больше нет — и ведёт к подъезду.
Дом новый. Пахнет краской, бетоном и чем-то сладковатым — может, от недавно уложенного линолеума в подъезде. Лифт поднимается медленно, я смотрю на своё отражение в зеркальных стенах — на мокрые волосы, на грязное лицо, на чужую девушку в свитере с засохшей кровью и не узнаю себя.
Квартира Влада чистая. Слишком чистая.
Белые стены, белый потолок, ламинат цвета светлого дуба, который скрипит под ногами тоненько и жалобно. Здесь нечем дышать — потому что в этой квартире нет жизни.
Ни картин на стенах, ни книг на полках, ни посуды в кухонных шкафах. Холодильник — громадный, двухметровый, белый — стоит в углу кухни и гудит ровно, бессмысленно, как будто издевается.
На подоконнике в гостиной — пачка сигарет и зажигалка. В углу — чёрный пластиковый пакет с вещами: я заглядываю краем глаза — там несколько футболок, джинсы, носки. Его вещи. Больше в квартире ничего нет. Ни столов, ни стульев, ни ковров. Только диван посередине гостиной — новый, кожаный, чёрный, пахнущий чем-то химическим, и телевизор на тумбе.
Это не дом. Это клетка. Белая, стерильная, безжизненная клетка, которую сняли на время, чтобы посадить туда пойманную птицу.
— Нравится? — спрашивает Влад, снимая куртку и вешая её в пустой шкаф в прихожей. На вешалке больше ничего нет — ни пальто, ни шапки, ни зонтика. Только его куртка.
Я молчу. Стою в коридоре, обхватив себя руками, и дрожу. Джинсы мокрые, тяжёлые, прилипли к ногам. Свитер — в грязи и крови, я чувствую её запах, он преследует меня. На ламинат с моих волос падают капли — я слышу их, каждая — как удар сердца. Дринь. Дринь. Дринь.
— Ты устала, — говорит он, проходя в гостиную и садясь на диван. Похлопывает по месту рядом с собой — по чёрной коже, которая блестит в свете одинокой лампы на тумбе. — Садись, Анют, отдохни. Завтра всё обсудим, привыкнешь ко мне. Всё будет хорошо, вот увидишь.
— Мне нужно в больницу, — говорю я, и голос мой звучит ровно — слишком ровно, как будто я говорю во сне.
— Зачем? — он наклоняет голову, и в его глазах — любопытство, как у кота, который смотрит на мышь, прижавшуюся к плинтусу.
— Узнать, как он. Жив ли.
— А если жив, то... что? — Влад усмехается. — Ты вернёшься к нему? Нарушишь уговор? Сбежишь? Прямо из больницы, посреди ночи?
Я молчу. Потому что не знаю, что сказать. Потому что если скажу правду — он не отпустит. Если совру — он почувствует.
— Он бросил тебя, Аня, — Влад наклоняется вперёд, опираясь локтями о колени. — Поставил на кон, как вещь. Продал за железку. И проиграл. А я... я тебя ждал. Я тебя искал. Я тебя нашёл. И я тебя не брошу. Никогда.
— Отпусти меня в больницу, — я смотрю на него. Впервые за весь вечер — прямо, не отводя глаз. — Пожалуйста.
— Зачем тебе? — он хмурится, и на его лбу появляется глубокая морщина. — Он козёл, Аня. Он не заслуживает твоих слёз. Пусть лежит себе в своей больнице и думает о том, как облажался. Без тебя.
— Отпусти, — повторяю я. — Пожалуйста. Я хочу знать, жив ли он.
— Скажи «пожалуйста» ещё раз, — он ухмыляется, и я вижу, как в его глазах загорается тот холодный, хищный огонь. — Мне нравится, как ты это говоришь. Так жалобно. Так... беспомощно. Почти как тогда, в той комнате.
Я молчу. Сжимаю пальцы на локтях так, что ногти впиваются в кожу через рукава свитера. Считаю про себя — раз, два, три, четыре.
— Ну же, Анечка, — он складывает руки на груди, откидывается на спинку дивана. — Попроси меня красиво. Как умеешь, давай.
Я смотрю на него. На его лицо — самодовольное, жестокое, чужое. На его руки — этими руками он держал нож у моего горла. На его глаза — эти глаза смотрели, как Ваня падает с мотоцикла, и в них не было ни капли сожаления. Только удовольствие. Только победа.
Я медленно сползаю на колени на холодный ламинат. Смотрю на него снизу вверх.
— Пожалуйста, — говорю я. Голос дрожит, срывается — на полуслове, на полутоне. Слёзы текут по щекам, но я не вытираю их. Пусть видит. — Пожалуйста, отпусти меня в больницу. Только узнать, жив ли он. Я вернусь. Я обещаю.
Влад смотрит на меня сверху вниз. Молчит. Я чувствую, как проходит время — секунды тянутся, как жвачка, прилипая к зубам и не желая отрываться.
— Пожалуйста, — шепчу я ещё раз, и голос ломается окончательно, превращаясь в какое-то жалкое шипение. — Влад, пожалуйста. Я на коленях прошу. Пожалуйста.
— Красиво, — говорит он наконец. Медленно. С удовольствием. — Очень красиво. Я люблю, когда ты на коленях. Тебе очень идёт.
Он встаёт с дивана — медленно, не торопясь, как будто ему некуда спешить. Подходит ко мне. Берёт за подбородок — его пальцы холодные, сухие, с коротко стриженными ногтями. Приподнимает моё лицо, чтобы я смотрела на него. Я смотрю. В пустоту.
— Один час, — говорит он. — Ровно час. Потом — вернёшься. И мы начнём новую жизнь. Вместе. Ты и я. Как и должно было быть.
— Да, — шепчу я. — Хорошо.
— Скажи это ещё раз, — он сжимает мой подбородок сильнее, почти до боли.
— Да, — я смотрю на него. Пустыми глазами.
— Хорошая девочка, — он отпускает меня, и я чувствую, как ноет челюсть. Левая рука лезет в карман джинсов. — Держи. На такси.
Он протягивает мне несколько купюр — две бумажки по пятьсот рублей, потрёпанные, мятые. Я беру их дрожащими пальцами. Не глядя. Прячу в карман своих джинсов, рядом с телефоном, который молчит уже несколько часов, потому что села батарея.
— Через час чтобы была здесь, — говорит он, возвращаясь на диван. — Если опоздаешь — я приеду за тобой сам. И Ванечке будет плохо. Очень плохо. Ты поняла меня, милая?
— Поняла, — шепчу я, поднимаясь с колен.
Ноги не слушаются — они затекли от холода, онемели, как чужие. Я делаю шаг к двери — спотыкаюсь, хватаюсь за стену. Ещё шаг. Ещё.
— Иди, — бросает он мне в спину. — Время пошло.
Я выхожу в коридор. Закрываю за собой дверь. Прислоняюсь спиной к холодной стене — бетон холодит, пробирает до костей. Выдыхаю. Впервые за несколько часов — выдыхаю. Глубоко, с хрипом, как ныряльщик, который наконец вынырнул на поверхность.
Потом бегу. Вниз по лестнице — перепрыгивая через три ступеньки, рискуя сломать шею, сломать ноги, сломать всё, что только можно. На улицу, под дождь, который всё не кончается.
Я поднимаю руку.
— Такси! — кричу я в темноту. Голос срывается, хрипит. — Такси, пожалуйста! Кто-нибудь!
Мимо проезжают машины — одна, две, три. Никто не останавливается. Я машу руками, как сумасшедшая — прыгаю, кричу, плачу.
— Пожалуйста! Остановитесь! Пожалуйста!
Чёрная машина тормозит — жёлтая шашечка на боку, номер телефона на двери. Я открываю дверцу, падаю на заднее сиденье.
— Городская больница, пожалуйста. Быстрее.
Водитель смотрит на меня в зеркало заднего вида. Я вижу его глаза — круглые, удивлённые, испуганные. Наверное, я выгляжу ужасно. Волосы мокрые, в крови. Свитер — в грязи. Лицо — бледное, заплаканное.
— Что случилось? — осторожно спрашивает он, выруливая на трассу.
— Авария, — говорю я, и голос ломается. — Парень мой. В больнице. Пожалуйста, быстрее.
Он больше ничего не спрашивает. Жмёт на газ, и машина летит вперёд, рассекая ночь.
Я смотрю в окно на пролетающие мимо фонари, на мокрый асфальт, на людей, которые спешат по своим делам — укутанные в куртки, с зонтами, с сумками. Они не знают. Они не знают, что где-то там, в белой палате, лежит человек, без которого я не могу дышать. Что где-то там, в пустой белой квартире, ждёт человек, который хочет меня уничтожить. Что у меня есть час. Всего час. И каждая секунда этого часа — на вес золота.
— Пожалуйста, быстрее, — шепчу я, прижимаясь лбом к холодному стеклу.
Водитель кивает. Стрелка спидометра ползёт вверх. Сто десять. Сто двадцать. Сто тридцать.
Больница.
Я бегу по больничному коридору, и каждый шаг отдаётся в висках глухим пульсом. Стены здесь бледно-зелёные — тот цвет, от которого становится тошнотно, если смотреть слишком долго.
На входе меня не хотели пускать. Женщина в белом халате — с усталым лицом и седыми волосами, собранными в тугой пучок, — сказала, что пациент только что из реанимации, что ему нужен покой. Я злостно посмотрела на неё и она, наверное, что-то увидела в моих глазах, потому что вздохнула, махнула рукой и сказала: «Третий этаж, палата триста семнадцать. Недолго».
Теперь я стою перед дверью с номером 317, и моя рука замирает на ручке. Сердце колотится где-то в горле. За матовым стеклом — жёлтое пятно ночника и ничего больше.
Я толкаю дверь.
Палата маленькая — на одну койку. Тумбочка, стул, капельница на металлической стойке. И он.
Ваня лежит на спине, раскинув руки, как будто упал с неба и не успел сгруппироваться. Белая больничная рубашка, белые простыни, белые бинты — на голове, на правом плече, на левом предплечье. Капельница в левой руке — прозрачная трубка тянется к пакету с раствором, который мерно капает в его вены. Монитор над головой пикает — ровно, успокаивающе.
Его лицо — бледное, почти серое, как воск. Под глазами — глубокие синие тени. Губы сухие, потрескавшиеся, на нижней губе — запёкшаяся кровь.
И глаза. Зелёные. Открытые. Живые.
Они смотрят на меня — уставшие, больные, но живые. И он улыбается. Чуть-чуть, уголком губ, потому что, наверное, ему больно улыбаться шире.
— Привет, — говорит он. Голос чужой — хриплый, слабый, как будто он надышался песком.
Я бросаюсь к нему. Падаю на стул, хватаю его за руку — ту, левую, свободную, — сжимаю обеими ладонями. Целую пальцы — каждый, по очереди. Целую ладонь — в середину, где твёрдая мозоль от руля. Целую запястье — там, где под кожей бьётся его пульс.
— Ты живой, — всхлипываю я. Слёзы текут по щекам, и я не могу их остановить. — Ты живой, идиот. Ты не умер. Ты не оставил меня.
— Живой, — его пальцы слабо сжимаются в ответ. — Живой, Аня. Всё хорошо.
— Ничего не хорошо! — я поднимаю голову, смотрю на него, и голос срывается на крик. — Ты весь в бинтах! У тебя капельница! Как это — «всё хорошо»?
— Тихо, — он морщится — от моего крика, от боли в рёбрах. — Врачей не зови. А то выгонят.
Я замолкаю. Вытираю слёзы рукавом — свитер всё ещё мокрый и липкий от его крови. Смотрю на него — на бинты, на синяки, на капельницу — и не могу поверить, что он жив. Что он здесь. Что он разговаривает со мной.
— Врач сказал, нужен покой, — говорю я тише. — Пара дней. Но... Ваня, Влад... он меня забрал. После гонки. Сразу, как скорая уехала.
Ваня закрывает глаза. Я вижу, как напрягаются его желваки.
— Что он сделал? — голос низкий, опасный.
— Посадил на байк, — сглатываю я. — Привёз в свою квартиру. Сказал, что теперь я его. По условиям. У него есть запись, Ваня. Он записал ваш разговор.
— Я знаю, — говорит он, не открывая глаз. — Идиот. Я думал, что выиграю.
— Ты поставил меня на кон, — я сжимаю его руку. — Как вещь.
— Нет, — он открывает глаза, смотрит на меня. — Не как вещь. Я поставил себя. Я посчитал, что выиграю. Но он... он подставил меня. Специально нажал на тормоз. Понимаешь? Я... не ожидал.
— Он псих, — шепчу я. — Он сказал, что если я не вернусь через час — позвонит в полицию. Про нелегальную гонку. Ты сядешь, Ваня.
— Пусть звонит, — его голос становится стальным. — Найму адвоката.
— Чем докажешь? Камер нет. Свидетелей нет. Только он и я.
Ваня молчит. Смотрит в потолок.
— Ань, — он поворачивает голову ко мне. — Дай мне пару дней. Я всё решу.
— Как? — я смотрю на его бинты, на капельницу. — Ты даже встать не можешь.
— Могу, — он делает глубокий вдох, зажмуривается и начинает приподниматься, опираясь на здоровую руку.
— Ваня, не надо! — я пытаюсь уложить его обратно, но он отталкивает меня.
— Не трогай, — цедит он сквозь зубы.
Он садится. Лицо становится белее бумаги, на лбу выступает испарина. Он тяжело дышит — ртом, как выброшенная на берег рыба, — и смотрит на меня.
— Видишь? — говорит он хрипло. — Могу.
— Ложись обратно, идиот, — я осторожно толкаю его в здоровое плечо, и он не сопротивляется, падает на подушку. — Ты себе хуже сделаешь.
— Не сделаю, — он смотрит на меня. — Аня, ты мне веришь?
Я замираю.
— Верю, — шепчу я. — Но я боюсь.
— Не бойся, — он поднимает руку и касается моей щеки. Пальцы холодные, шершавые от мозолей. — Я справлюсь, я же всегда справляюсь, ты это знаешь.
Я смотрю на него. На зелёные глаза — уставшие, больные, но такие родные, что у меня сердце разрывается. На бинты, на синяки, на капельницу. На его сломанное тело, которое всё ещё пытается бороться.
— Я люблю тебя, — говорю я.
— Я знаю, — он улыбается — своей кривой, усталой улыбкой. — Я тебя тоже. Даже когда ты плачешь и размазываешь сопли по лицу.
— Придурок, — я шмыгаю носом.
Мы молчим. Я смотрю на часы на стене — стрелки движутся неумолимо. Время тает.
— Мне пора, — говорю я наконец, и голос срывается. — Он ждёт.
Ваня напрягается. Пальцы впиваются в мою ладонь.
— Не уходи, — говорит он. — Пожалуйста. Останься.
— Не могу, — я качаю головой, и слёзы снова текут по щекам. — Он угрожал полицией, я... я не могу рисковать.
— К чёрту полицию, — он пытается сесть, но я кладу руку ему на грудь.
— Ложись. Ты обещал — пару дней. Я даю. Но мне нужно вернуться.
Ваня смотрит на меня. Я вижу, как борются в нём злость, страх, любовь, бессилие.
— Ладно, — выдыхает он. — Ладно. Иди.
Он отворачивается к стене. Я вижу его затылок, бинты, напряжённые плечи.
— Ваня, посмотри на меня.
Он не поворачивается. Упрямый.
— Ваня, пожалуйста. Я не хочу уходить, не увидев твоих глаз.
Он поворачивается. В его глазах — боль. И злость. И страх. И любовь.
— Я приду за тобой, — говорит он. — Через два дня. Или через три. Но я приду. Даже если придётся сбежать отсюда с торчащей из плеча иглой.
— Не сбегай, — я глажу его по щеке. — Лечись. Я подожду.
— Если он тебя тронет — я убью его. Своими руками.
— Не тронет, — я наклоняюсь и целую его в лоб. — Он знает, что ты меня не оставишь.
Он молчит. Долго. Потом кивает.
— Иди, — говорит. — Пока я не передумал.
Я встаю, наклоняюсь, целую его в губы — сухие, потрескавшиеся, с привкусом крови.
— Я люблю тебя, — шепчу я на последок.
— Я тебя тоже.
Я выхожу из палаты. Иду по коридору — мимо палат с тёмными окнами, мимо поста медсестры. Спускаюсь по лестнице — ступенька за ступенькой, ноги не слушаются.
На улице всё также холодно, ветер бьёт в лицо, треплет мокрые волосы. Я сжимаю в кулаке оставшиеся деньги и думаю: два дня. Всего два дня.