падение
42. Ваня
После завтрака я стою у окна и жду.
Аня моет посуду на кухне, я слышу, как звенит посуда, как шумит вода из крана. Она напевает что-то под нос — я не разбираю слов, но мелодия кажется знакомой, какой-то старой песней, которую крутили по радио всё лето. Дождь перестал только к утру, но воздух остался сырым, холодным, с запахом мокрой листвы и приближающейся зимы.
На столе — пустая кружка из-под чая, которую я забыл убрать. Аня потом будет ругаться, скажет, что я свинья, что она не прислуга, что я могу и сам за собой убрать. Я улыбаюсь этой мысли, хотя внутри всё сжато в тугой комок — страх, напряжение, злость.
Телефон вибрирует на подоконнике. Одно короткое, сухое движение — и на экране высвечивается сообщение.
«Приехали».
Я выдыхаю. Выхожу на улицу. У подъезда стоит белый фургон с поднятой задней дверцей, из него двое грузчиков выкатывают мотоцикл — аккуратно, по специальным сходням, чтобы не поцарапать. Я смотрю на байк и не верю своим глазам. Чёрный, блестящий, с низкой посадкой и агрессивными линиями, с карбоновыми деталями и выхлопной трубой, которая блестит так, будто её полировали прямо в этом фургоне. Не мой старый «Ямаха» — этот дороже, мощнее, быстрее.
Отец постарался. Я позвонил ему за сутки до гонки и попросил одолжить байк, с условием, что верну его через сутки в идеальном состоянии и доплачу сто тысяч. Был вариант одолжить мотоцикл у Димы, но, трезво оценивая его железо, я понимал, что точно не выиграю.
Я чувствую себя предателем своих же убеждений. Но с другой стороны — если Аня забила на свою гордость и начала делать чужие работы за деньги (а я прекрасно знаю, что для неё это сопоставимо с услугами проститутки), то и я смогу на время. После гонки я верну байк и деньги, и снова забуду о существовании отца.
Я подхожу ближе, обхожу байк кругом, осматриваю его. Резина — свежая, с глубоким протектором, даже маленькие резиновые шипы ещё не стёрлись. Тормоза — спортивные, радиальные, те, что ставят на профессиональные гонки. Двигатель — четырёхцилиндровый, жидкостного охлаждения, с электронным впрыском топлива. Я провожу рукой по бензобаку — металл холодный, гладкий, как зеркало, пахнет свежей краской, как в автосалоне. Я сажусь на него, примеряюсь. Руль — чуть ниже, чем на моём старом, но руки ложатся удобно, естественно. Подвеска — жёсткая, спортивная, но не слишком — чувствуется, что настраивали под кого-то с похожим весом. Я нажимаю на стартер. Двигатель оживает с низким, рычащим звуком, который разносится по всей улице, отражаясь от стен панельных девятиэтажек.
Мощно. Очень мощно. Я чувствую вибрацию через джинсы, через седло, через руки, которые лежат на руле.
— Хорош, — говорю я водителю фургона, не оборачиваясь. Голос у меня ровный, спокойный, хотя внутри всё колотится. — Передай спасибо.
— Скажу, — отвечает тот, кивает и закрывает фургон. Мотор фыркает, и машина уезжает, оставляя меня одного на парковке с этим зверем между ног.
Я сижу на байке, не глуша двигатель, чувствую, как он вибрирует подо мной, как готов рвануть с места, стоит только чуть повернуть ручку газа. Мне хочется сделать это сейчас же — просто сорваться, поехать, забыться, раствориться в скорости. Но я не могу. Ещё рано. Гонка только вечером. Впереди долгие часы ожидания, которые будут тянуться как резина.
— Ваня?
Голос сзади, и я оборачиваюсь. Аня стоит на крыльце общежития, в своём старом свитере, который ей великоват, и джинсах, протёртых на коленках. Волосы растрёпаны — она только что встала, ещё не успела привести себя в порядок. Смотрит на байк, потом на меня, и в её глазах — страх. Она пытается его спрятать, я вижу, но не получается. Страх живёт в ней последние недели, и он сильнее её.
— Это твой? — спрашивает она, спускаясь по ступенькам, подходя ближе.
— Да, — говорю я. — На время. Вернее, на одну гонку.
— Красивый, — она проводит пальцем по бензобаку, и я вижу, как её палец дрожит. — Блестит как игрушечный.
— Это не игрушка, — я смотрю на неё серьёзно. — Это оружие — триста лошадей, спортивная подвеска, карбон. Если я ошибусь — он меня убьёт.
— Не говори так, — она сжимает губы. — Не говори про смерть, ладно?
— Хочешь прокатиться? — я протягиваю ей шлем — новый, который отец прислал вместе с байком. Он чёрный, немного великоват для неё, но сойдёт.
— Прямо сейчас? — она удивлена, даже отступает на шаг.
— Прямо сейчас, — я надеваю свой шлем, застёгиваю ремешок под подбородком. — Пять минут. До конца квартала и обратно. Не больше.
— А если упадём? — она сомневается, смотрит на мокрый асфальт, на лужи, на серое небо.
— Не упадём, — я улыбаюсь, хотя внутри страшно — не за себя, за неё. — Я же лучший. Ты сама так говоришь.
— Ладно, — она берёт шлем, надевает его, и я помогаю ей застегнуть ремешок — пальцы у неё холодные, дрожащие. Потом садится сзади, обхватывает меня за талию, прижимается грудью к моей спине.
— Держись крепче, — говорю я.
Я выжимаю газ. Байк срывается с места — резко, мощно, как проснувшийся зверь, которому надоело сидеть в клетке. Аня вскрикивает, впивается пальцами в мой живот, прижимается ещё сильнее, но я чувствую — ей нравится. Ей страшно, но нравится. Ветер бьёт в лицо — холодный, осенний, влажный, забирается под шлем, леденит щёки. Я не чувствую холода. Только скорость. Только адреналин, который разгоняет кровь, прогоняет усталость, прогоняет мысли о гонке, о Владе, о деньгах, о ставке. Остаётся только дорога, ветер и она за спиной.
Мы едем до конца квартала — мимо серых панельных домов, мимо детской площадки с ржавыми качелями, мимо остановки, где стоят люди. Я разворачиваюсь, не сбавляя скорости, и мы летим обратно. Я глушу мотор, снимаю шлем, вытираю пот со лба рукавом.
— Ну как? — спрашиваю, оборачиваясь к ней.
— Быстро, — она снимает шлем, поправляет волосы, и я вижу, что она улыбается — робко, неуверенно, но улыбается. Это первая её улыбка за последние несколько дней. — Очень быстро.
— Это только начало, — я смотрю на неё. — Вечером будет быстрее.
— Я буду волноваться, — она сжимает мою руку, и её пальцы — ледяные, несмотря на то, что она только что была прижата ко мне.
— Не надо, — я целую её в лоб, чувствую прохладу её кожи. — Я справлюсь.
Она молчит. Просто смотрит на меня — своими тёмными, глубокими глазами, в которых страх, любовь и надежда.
Вечер. Трасса «Кольцо».
Мы едем за город. Я на новом байке, она сзади, прижавшись ко мне, обхватив за талию. Дорога пустая — здесь почти никто не ездит, только местные да редкие дальнобойщики. Фонарей нет, только свет моей фары выхватывает из темноты кусок мокрого асфальта, разметку, обочину с пожухлой травой.
В голове — пустота. Я специально опустошил её, выкинул все мысли, все страхи, все сомнения. Осталась только цель. Победа. Всё остальное — потом.
Мы приезжаем за час до старта. Аэродром, где проходят гонки, уже оживает — люди, мотоциклы, машины, фургоны с запчастями и топливом. Кто-то курит у открытых дверей, выпуская клубы дыма в сырой вечерний воздух, кто-то склонился над байком, кто-то просто стоит и смотрит на трассу, на мокрый бетон, на лужи.
Воздух пахнет бензином, горелой резиной, дождём и напряжением. Оно висит в воздухе, как перед грозой. Тяжёлое, липкое, почти осязаемое.
Я паркую байк у края трассы, выключаю двигатель. Тишина кажется оглушительной после часового рёва мотора. Снимаю шлем, вешаю его на руль. Голова гудит, в ушах звенит, потому что мой шлем староват, плохо изолирует шум.
— Слушай меня, — я поворачиваюсь к Ане. — Держись подальше от трассы. Поняла? Не подходи близко к ограждению и не подходи к нему.
— К Владу? — она смотрит на меня, и в её глазах — испуг. Она всё ещё боится его.
— К нему, — я киваю. — Я сам разберусь. Он опасен не только на трассе.
— А если он сам подойдёт? — спрашивает она.
— Крикни. Громко. Я услышу, — я беру её за плечи, сжимаю, чувствую, какие они хрупкие, как дрожат под моими пальцами. — И не лезь ни во что. Ни в коем случае. Ты поняла?
— Поняла, — она обнимает меня, прижимается щекой к моей груди. Я чувствую, как часто бьётся её сердце. — Ты справишься.
— Знаю, — я целую её в макушку, стараясь запомнить запах её волос. — Иди.
Она отстраняется, смотрит на меня — долго, пристально, как будто хочет запомнить каждую чёрточку моего лица. Потом уходит в толпу, и я смотрю ей вслед, пока её свитер не сливается с серым вечером.
Потом поворачиваюсь к трассе.
Мокрый бетон. Лужи. Скользко. Опасно. На некоторых участках — свежие заплатки, которые не успели схватиться после дождя. Я знаю эту трассу. Я проехал её сотни раз. Но сегодня — особенный день. Сегодня каждый поворот может стать последним.
Мне плевать.
Я сажусь на байк, проверяю тормоза — плавно, без рывков. Сцепление — мягко, с небольшим свободным ходом. Газ — отзывается мгновенно, даже от малейшего движения. Всё работает. Я надеваю шлем, застёгиваю ремешок, затягиваю перчатки — пальцы не слушаются, дрожат, но я не обращаю внимания.
Из темноты выезжает Влад. Он снимает шлем, улыбается — своей кривой, хищной улыбкой, от которой у меня кулаки сжимаются сами собой.
— Приехал, победитель? — говорит он, даже не здороваясь. — Не передумал? Ещё есть время сбежать. Я никому не скажу.
— Не передумал, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Смотри, — он кивает на мой байк, на чёрного зверя, который блестит даже в сумерках. — Хорошая техника. Дорогая. Жалко будет разбить.
— Не разобью, — говорю я, хотя внутри всё холодеет от его слов. — Я выиграю.
— Посмотрим, — он надевает шлем, застёгивает ремешок, выезжает на стартовую прямую.
Я — следом. Байк подо мной рычит, вибрирует, готов рвануть с места. Я смотрю на его спину, на красный стоп-сигнал его байка, и думаю: «Это мой последний шанс». Если я проиграю — всё. Конец.
Старт.
Зелёный флаг падает, и мир сжимается до одной точки — асфальт перед передним колесом. Я выжимаю газ, байк рвётся вперёд, как зверь с цепи, заднее колесо на секунду срывается в пробуксовку, но я чувствую это и чуть сбрасываю — ровно настолько, чтобы сцепление вернулось. Сердце колотится где-то в горле, адреналин разгоняет кровь, прогоняет усталость, прогоняет мысли о ней.
Только трасса. Только скорость. Только победа.
Первый поворот — длинная левая дуга, почти сто восемьдесят градусов. Я вхожу в него, чувствуя, как байк кренится, как колено почти касается мокрого бетона. Влад впереди — метрах в десяти, не больше. Он прошёл поворот чище, плавнее — его траектория почти идеальна. Но я знаю эту трассу. Я знаю каждый её метр, каждую трещину, каждую лужу, каждую заплатку, которая может стать ловушкой.
Второй поворот — сложная связка: правый, потом левый, потом снова правый, и между ними почти нет прямой, чтобы перестроиться. Здесь многие ошибаются — входят слишком быстро, не успевают перенести вес, и байк начинает вилять. Я сбавляю скорость чуть раньше, чем он, прохожу связку плавно, без рывков, чувствуя, как подвеска работает, как амортизаторы сжимаются и разжимаются. Расстояние сокращается — метров семь.
Прямая. Короткая, метров двести, с плохим покрытием. Я выжимаю газ до упора, байк рычит, вибрирует так, что зубы стучат, рвётся вперёд. Влад тоже ускоряется, его байк — мой старый байк — выдаёт максимум, но я чувствую, что мой мощнее. Шесть метров. Пять. Четыре. Я вижу его спину, его шлем, его руку на руле.
Третий круг — быстрый правый, почти без торможения, с небольшим возвышением на входе. Здесь можно рискнуть. Я вхожу в него чуть быстрее, чем нужно, чувствую, как заднее колесо начинает скользить — мокрый бетон, чёрт бы его побрал. Сердце ухает в пятки, но я не сбрасываю газ — наоборот, добавляю, потому что если сбросить — упаду точно. Байк выравнивается. Я прохожу поворот. Влад в двух метрах. Я вижу, как он оглядывается — мельком, через плечо.
Он знает, что я здесь. Он знает, что я догоняю. И это пугает его.
Четвёртый круг. Влад начинает нервничать. Я вижу по его траектории — она становится рваной, неуверенной, он входит в повороты под разными углами, не может найти оптимальную линию. Он смотрит в зеркала чаще, каждые несколько секунд, проверяет, где я. Я держусь у него за спиной, не пытаюсь обогнать — пока не время. Я жду.
Последний поворот — самый опасный на трассе. Длинный, закрытый, почти сто пятьдесят градусов, с выбоинами на выходе — бетон крошится, оставляя ямы, в которые можно попасть колесом и потерять управление. Здесь он пытался подрезать меня в прошлый раз.
Он входит в поворот первым, я — за ним, в трёх метрах. Он занимает внутреннюю траекторию — правильную, быструю, — оставляя мне внешнюю, скользкую, мокрую, с лужами, которые не успели стечь. Я не пытаюсь лезть во внутреннюю — это опасно, он может меня не увидеть. Я просто жду. Жду выхода.
Но в этот раз он делает нечто другое.
Я замечаю это слишком поздно.
На выходе из поворота, когда скорость максимальная, когда я уже почти поравнялся с ним — его заднее колесо в метре от моего переднего, — он резко бьёт по тормозам. Без причины. Без предупреждения. Просто — вжимает педаль в пол, и его байк замедляется так резко, что я не успеваю среагировать.
Время растягивается. Я вижу его байк — он приближается, огромный, чёрный, с красным стоп-сигналом, который горит как маяк. Я пытаюсь выжать тормоз, но понимаю — бесполезно. Расстояние слишком маленькое. Скорость слишком большая.
Моё переднее колесо врезается в его заднее.
Удар.
Мир переворачивается. Я лечу. Небо, земля, небо, земля — они меняются местами с бешеной скоростью, как в калейдоскопе. Бетон — серый, холодный, скользкий — приближается, и я чувствую, как он врезается мне в плечо, в спину, в ногу. Боль — острая, горячая, жгучая — пронзает всё тело, и я понимаю, что кричу. Я кричу, но не слышу себя.
Я качусь по мокрому асфальту, пока не упираюсь во что-то твёрдое — барьер, бетонный отбойник. Останавливаюсь.
В ушах звон. Пронзительный, белый, как шум телевизора между каналами. В глазах темнеет, плывут чёрные круги. Я слышу крики, но не понимаю, чьи. Где-то за спиной визг шин, скрежет металла, байк продолжает ехать, хотя гонка должна была остановиться.
Потом — тишина.
Я лежу на спине. Надо мной небо. Серое, низкое, с тяжёлыми тучами, которые собирались в дождь весь день и так и не собрались. Болит всё. Дышать больно — рёбра, наверное, сломаны, или лёгкое задето. Шевельнуться больно. Даже думать больно.
— Ваня!
Голос. Её голос. Сквозь звон, сквозь боль, сквозь шум в ушах я слышу её.
— Ваня! — кричит она.
Аня. Она стоит на коленях рядом, её лицо белое, как бумага, глаза полные слёз, руки дрожат. Она касается моего лица — ладони у неё холодные, мокрые, дрожащие. Шепчет что-то, но я не слышу — только звон.
— Ваня, не умирай! — кричит она, и теперь я слышу — голос сорванный, хриплый, как будто она уже кричала долго. — Пожалуйста! Не смей! Не смей закрывать глаза!
Я смотрю на неё. На её тёмные глаза, в которых плещется ужас. На её растрёпанные волосы. На её губы — они трясутся, и я вижу, как она кусает их, чтобы не разрыдаться.
— Живой, — шепчу я. Губы не слушаются, язык не поворачивается, во рту — привкус крови. — Живой я.
— Скорую вызвали, — говорит она, вытирая слёзы рукавом, но слёзы текут снова. — Сейчас приедут. Ты будешь жить, понял? Ты не имеешь права умирать!
— Гонка? — спрашиваю я. — Кто выиграл?
Она молчит. Смотрит в сторону, на трассу, где кто-то в свете фар что-то кричит, бегает, машет руками.
— Гонка, — говорю я настойчивее. — Кто выиграл?
— Влад, — выдыхает она. — Он выиграл.
Я закрываю глаза. Внутри — пустота. И боль — не физическая, другая, та, что хуже любой сломанной кости. И страх — липкий, холодный, безысходный.
Я проиграл.
Я проиграл всё.
И она... она теперь его.
— Ваня, — она трясёт меня за плечо, и я морщусь от боли. — Ваня, не закрывай глаза! Смотри на меня!
Я открываю глаза. Смотрю на неё. На её лицо — заплаканное, испуганное, но живое. Моё. Ещё моё. На несколько минут.
— Ты живой, — говорит она, и в её голосе — облегчение, такое сильное, что она почти смеётся сквозь слёзы. — Ты живой, Ваня. Это главное.
— Байк, — говорю я, и голос ломается.
— Разбит, — она кивает, и я вижу, как ей больно это говорить. — Вдребезги. Но ты жив. И это — единственное, что имеет значение.
— Деньги, — хриплю я.
— Не думай сейчас об этом, — она гладит меня по лицу, убирает волосы со лба. — Просто дыши. Скорая скоро приедет. Всё будет хорошо.
— Не будет, — я смотрю в небо, в серые тучи, в пустоту. — Ничего не будет... хорошо.
— Будет, — она наклоняется, целует меня в лоб, в щёку, в губы — быстро, жадно, как будто боится, что я исчезну. — Обещаю, будет.
Я хочу ей верить. Но в груди — только пустота. И страх. Холод, который не согреть ни её руками, ни её губами, ни её обещаниями.
Вдалеке слышу сирена. Она приближается, разрезая ночной воздух. Аня сжимает мою руку, не отпускает.
— Слышишь? — говорит она. — Скорая. Сейчас тебе помогут.
— Останься, — шепчу я. — Не уходи.
— Никуда я не уйду, — она плачет. — Я с тобой. Всегда.
Сирена всё ближе. Я чувствую, как сознание уплывает, как темнота сгущается по краям. Но я держусь. Держусь за её руку, за её голос, за её образ.
— Аня, — шепчу я.
— Да?
— Я люблю тебя.
— Я знаю, — она сжимает мою руку так сильно, что хрустят кости. — Я тоже тебя люблю. Не засыпай. Пожалуйста. Не засыпай.
Я пытаюсь. Но темнота сильнее.
Последнее, что я слышу — её голос.