Терпи, соседка // deepins

41. Аня

Я просыпаюсь в его объятиях.

Рука Вани лежит на моей талии — тяжёлая, тёплая, уверенная, как будто даже во сне он боится меня отпустить. Его пальцы переплетены с моими, и я чувствую, как бьётся его пульс — ровно, спокойно, в унисон с моим. Его дыхание касается моего затылка, и от этого по шее бегут мурашки, такие приятные, что я невольно жмурюсь, как кот на солнце.

За окном — серое утро. Свет пробивается сквозь тонкие шторы, ложится на пол бледными полосами, и в этой комнате, в этом тихом свете, нет ничего, кроме нас. Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох — пахнет им, его гелем для душа и стиральным порошком, которым мы стираем постельное бельё.

Через неделю — гонка.

Я открываю глаза, и радость, которая только что согревала меня изнутри, сменяется тяжёлым, липким страхом. Через неделю всё решится — байк, деньги, Влад, наше будущее.

Пятьсот тысяч.

Я вспоминаю его слова — «пятьсот тысяч», — и внутри всё сжимается от тоски. Где он возьмёт эти деньги? У отца, которого он ненавидит? У Димы, у которого самого ни гроша? У кого?

Я чувствую, как меня накрывает паника — горячая, колючая, как крапива. Я хочу разбудить его, спросить, потребовать ответа. Но он спит так спокойно, так безмятежно, что я не могу. Не имею права.

Я просто лежу, смотрю на стену и считаю его вдохи — раз, два, три, четыре. Пытаюсь успокоиться. Пытаюсь поверить, что всё будет хорошо.

Но чёрт возьми, как же это сложно — верить, когда внутри всё кричит от страха.

Он шевелится во сне — вздыхает, прижимает меня к себе крепче, почти до хруста, и что-то бормочет. Моё имя. Я слышу — шёпотом, сонно, как заклинание. «Аня», — говорит он, и в этом коротком слове столько всего, что я не могу сдержать улыбку, несмотря на весь этот дурацкий страх, который грызёт меня изнутри.

— Вань, — шепчу я, касаясь губами его руки, которая лежит на моей талии. — Просыпайся.

— Не хочу, — бормочет он, не открывая глаз, хриплым низким голосом. — Ещё рано.

— Восемь утра, — я поворачиваюсь к нему лицом, утыкаюсь носом в его плечо. — Нам на пары через час.

— Плевать я хотел на твои пары, — он даже не шевелится, только рука на моей талии сжимается чуть сильнее, как будто он боится, что я встану и уйду. — Ещё пять минут.

— Ты в прошлый раз тоже сказал «пять минут», а мы проспали до обеда, — напоминаю я, но сама прижимаюсь к нему ближе, потому что чёрт с ними, с парами, чёрт с этим университетом, с этими лекциями, с этой бесконечной гонкой, которая никогда не заканчивается. Сейчас есть только он, его тепло, его руки, его дыхание.

— И что с того? — он открывает один глаз — зелёный, сонный, с длинными ресницами, которые я готова рассматривать часами. — Мир не рухнул.

— Ты невыносим, — говорю я.

— А ты говорила, что любишь меня, — он закрывает глаз обратно и улыбается — уголком губ, той ленивой, довольной улыбкой, от которой я готова прощать ему всё на свете.

— Люблю, — вздыхаю я, целуя его в плечо. — Поэтому и говорю, что ты невыносим. Это синонимы.

— Не-а, — он мотает головой, не открывая глаз. — Синонимы — это «люблю» и «обожаю». А «невыносимый» — это мой характер.

— Ты ещё и самовлюблённый, — смеюсь я.

— Ты только сейчас это поняла? — он наконец открывает оба глаза, смотрит на меня — и в этом взгляде столько тепла, столько нежности, столько всего, что слов не хватает.

Мы лежим так ещё немного — не знаю, сколько. Я слушаю его сердце, считаю удары, чувствую, как его грудь поднимается и опускается в такт дыханию. И мне кажется, что ничего страшного не может случиться, пока я здесь, в его руках. Пока мы вместе.

— Вань, — шепчу я.

— Ммм? — он гладит меня по спине — рассеянно, не думая, просто потому что его рука сама это делает.

— Ты боишься? — спрашиваю я и сама пугаюсь своего вопроса.

Он замирает на секунду. Я чувствую, как напряглись его мышцы, как перестала двигаться его рука.

— Боюсь, — говорит он тихо. — Но не гонки и не Влада.

— А чего? — я поднимаю голову, смотрю ему в глаза.

— Тебя потерять, — он смотрит на меня так серьёзно, что у меня перехватывает дыхание. — Я не знаю, что я тогда буду делать. Боюсь, что если проиграю — ты уйдешь.

— Ты не проиграешь, а я не уйду, — говорю я, и голос у меня твёрдый, хотя внутри всё дрожит. — Ты не имеешь права проиграть. Понял?

— Понял, — он улыбается, но улыбка выходит грустной, невесёлой. — Ты всегда командуешь, да?

— А кто ещё тобой будет командовать? — я тыкаю его пальцем в грудь. — Сам ты не справишься. Забьёшь на тренировки, будешь есть одни пельмени, спать по три часа, а потом удивишься, почему не выиграл. Так что да — командую. И ты будешь слушаться.

— Есть, моя госпожа, — он кривится, но в глазах смешинки. — Что прикажете делать?

— Во-первых, завтрак, — перечисляю я, загибая пальцы. — Полезный, с белками и сложными углеводами. Во-вторых, лёгкая тренировка — разминка, растяжка, без фанатизма. В-третьих, плотный обед.

— А в-четвёртых? — он поднимает бровь.

— А в-четвёртых, — я смотрю на него хитро, — ты меня поцелуешь. Прямо сейчас.

— Это самый приятный приказ за день, — он наклоняется ко мне, и я чувствую его дыхание на своих губах. — Слушаюсь.

Он целует меня долго, медленно. Я обнимаю его за шею, притягиваю ближе, чувствую его язык, его дыхание, его руки, которые скользят по моей спине, по талии, по бёдрам. В голове — туман, в груди — пожар, и я забываю про всё на свете — про пары, про деньги, про гонку.

Остаётся только он.

— Ваня, — шепчу я в его губы.

— Что? — он не останавливается.

— Ничего, — я улыбаюсь, потому что счастлива. До слёз, до дрожи в коленях, до глупой, детской радости, которую я никогда не чувствовала ни с кем другим. — Просто... я люблю тебя.

— Я тебя тоже, — он утыкается носом в мою шею, и я чувствую, как его губы касаются моей кожи. — Даже когда ты командуешь.

— Козёл, — бью я его подушкой, но совсем слабо, потому что не хочу, чтобы он останавливался.

Он перехватывает подушку, кидает в угол и снова прижимает меня к себе. Мы лежим. Обнимаемся. Смеёмся. Целуемся.

Университет. Перемена.

Я сижу на подоконнике в коридоре матфака, обхватив колени руками, и тупо листаю телефон, хотя на экране уже минут десять одно и то же — какой-то дурацкий пост про кота, который попал в список Forbes, потому что у него больше миллиона подписчиков в Инстаграме. Кот в Forbes. А мы тут с Ваней считаем копейки, чтобы заплатить за общагу и не сдохнуть с голоду. Справедливость мирового порядка, ничего не скажешь.

В голове — одна мысль. Деньги. Пятьсот тысяч. Если Ваня проиграет — мы будем должны сумму, которая для нас космическая. Нереальная. Как полёт на Луну или собственный остров в Тихом океане.

Я поднимаю голову, смотрю на своих однокурсников. Они сидят на скамейке в коридоре, пьют кофе из пластиковых стаканчиков, обсуждают вчерашнюю вечеринку у кого-то на квартире. Катя рассказывает, как Саша из параллельной группы пытался танцевать тверк и порвал штаны. Они хохочут, тыкают друг в друга телефонами, строят рожицы. Обычные студенты. Обычные проблемы — зачёт, экзамен, родители, которые ругают за двойки.

А у меня — жизнь или смерть. В прямом смысле.

— Слушайте, — говорю я, подходя к ним, и голос у меня звучит так, будто я собираюсь попросить закурить или одолжить денег до понедельника. — Если кому-то нужна помощь с домашкой по матанализу, статистике или теории вероятностей — я могу сделать. За деньги.

Они смотрят на меня с удивлением и я знаю, что они сейчас скажут.

Три, два, один...

— Ты серьёзно? — Катя даже перестаёт жевать свой круассан, что для неё показатель. — Ты же всегда говорила, что решать задачки за других — это унизительно. Что если человек не может сам, он не заслуживает сдать экзамен. Что это проституция умственного труда и всё такое.

Как я и думала. Но ничего, я не сдамся.

— Жизнь заставила, — пожимаю я плечами, стараясь выглядеть беззаботной, хотя внутри всё кипит от стыда. Я и сейчас так думаю. Но когда перед тобой стоит выбор — гордость или деньги на жизнь, — гордость почему-то становится не такой важной. — Недорого. Пятьсот рублей за контрольную. Тысяча за курсовую. За экзамен — по договорённости.

— А ты не спалишься? — сомневается Серёжа, который вечно во всём сомневается, даже в том, что дважды два четыре. — Преподы же знают твой почерк.

— Я буду печатать на ноуте, — говорю я. — Или переписывать чужим почерком. Не спалюсь. Я лучше всех на потоке решаю, вы же знаете. Если уж я не смогу — никто не сможет.

Они переглядываются. Катя достаёт телефон, быстро печатает что-то пальцами, на которых темно-красный маникюр — цвет крови, вчерашний тренд.

— У меня есть знакомая, — говорит она, поднимая на меня глаза. — Ей нужна помощь. Вообще не понимает, что там происходит, плачет по ночам, говорит, что отчислится, если не сдаст. Скинуть ей твой номер?

— Давай, — киваю я, и чувствую, как внутри поднимается тошнота. Не от голода — от того, что я это делаю. Что я торгую своим умом, своими знаниями, тем, что умею лучше всего, потому что денег нет, а жить на что-то надо.

— Ты чего такая бледная? — Катя смотрит на меня с сочувствием. — У тебя всё в порядке?

— Всё нормально, — вру я, выдавливая улыбку. — Просто не выспалась. Кошмары снились.

Она не верит, я вижу. Но не лезет. Спасибо ей за это.

Я возвращаюсь на подоконник, забираюсь на него с ногами, обхватываю колени и утыкаюсь в них лицом. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Не плакать. Не сейчас. Не здесь.

Достаю телефон, пишу Ване.

«Если что, я теперь решаю задачки за деньги. Так что ты не один будешь тащить бюджет. Можешь даже уволиться со стройки и стать моим содержанцем. Будешь готовить ужин и встречать меня с работы в фартуке и с веником».

Ответ приходит через минуту.

«Я же просил тебя не лезть в это. Не лезть в это, Аня. Найди нормальную работу, если уж так хочешь помогать. А не занимайся фигней, которая ничему тебя не научит, кроме того, как обманывать систему».

«А я не слушаюсь. И вообще, я уже договорилась».

«Ладно, главное не перетруждайся. Я серьёзно. Если увижу, что ты по ночам не спишь, а задачки решаешь — я выкину твой ноутбук в окно».

«Тогда я выкину тебя вслед за ним. И буду жить одна с котом, которого мы заведём, когда разбогатеем».

«У нас не будет кота. Я от кошек чихаю».

«Тогда заведём собаку и назовём Владом. Будем выгуливать три раза в день и заставлять приносить тапки».

«Ты жестокая женщина. Я на тебе женюсь».

«Сначала выиграй гонку. А потом поговорим».

Он не отвечает. Я смотрю на экран, на последнее сообщение, и чувствую, как внутри всё холодеет. Я не должна была этого писать. Не должна была напоминать о гонке. Он и так думает о ней каждую секунду.

«Прости, — пишу я через минуту. — Не хотела давить».

«Всё нормально. Ты права. Сначала выиграю. Потом всё остальное».

Я сжимаю телефон в руках, закрываю глаза и делаю глубокий вдох.

Он выиграет. Должен выиграть.

Вечер. Парк.

Я сижу на скамейке, поджав под себя ноги, и смотрю на него.

Он бегает кругами по стадиону — быстро, ровно, как заводной, как будто внутри него стоит мотор, который не выключается никогда. Я считаю круги, просто чтобы занять голову, чтобы не думать о том, о чём думать не хочется. Десять. Двадцать. Тридцать. Он не сбавляет темпа, не замедляется, не останавливается. Просто бежит — и всё.

Потом — отжимания. Сто раз. Я считаю вслух, потому что он просит, говорит, что так легче, когда знаешь, сколько осталось. Тридцать пять, тридцать шесть, тридцать семь — его руки дрожат, мышцы напряжены до предела, но он не останавливается. Пятьдесят, пятьдесят один, пятьдесят два — пот капает с лица на землю, футболка промокла насквозь и прилипла к спине, облепляя каждый позвонок. Восемьдесят, восемьдесят один, восемьдесят два — я слышу, как тяжело он дышит, как воздух со свистом вырывается из лёгких, как его пальцы впиваются в асфальт. Девяносто девять, сто.

Он падает на живот, упирается лбом в землю и лежит так несколько секунд, тяжело дыша, собираясь с силами. Потом переворачивается на спину, смотрит в небо — серое, низкое, осеннее — и закрывает глаза.

— Вань, — говорю я, подходя к нему с бутылкой воды, потому что уже не могу сидеть на месте и смотреть на это. — Ты жив?

— Почти, — выдыхает он, даже не открывая глаз. — Если я сейчас умру — похороните меня в моём шлеме.

— Не смешно, — я сажусь на корточки рядом с ним, протягиваю воду. — Пей давай.

Он открывает глаза, берёт бутылку, пьёт жадно, большими глотками.

— Ты сегодня много тренировался, — говорю я, забирая пустую бутылку. — Отдыхай давай.

— Нельзя отдыхать, — он садится, упираясь руками в колени, и смотрит на меня снизу вверх. — Осталось не так много. Я должен быть идеальной форме.

— Ты и так в идеальной форме, — я провожу рукой по его мокрым волосам, откидываю их со лба. — Посмотри на себя — ты мышцы накачал, как терминатор. Влад от одного твоего вида в штаны наложит.

— Влад не боится, — он качает головой, и его лицо становится серьёзным, почти мрачным. — Вот в чём проблема. Он не боится. Вообще. У него нет страха, потому что ему нечего терять.

— А у тебя есть что терять, — говорю я, и голос у меня дрожит, хотя я пытаюсь держаться. — Поэтому ты и выиграешь. Потому что тот, кому есть что терять, бьётся сильнее.

Он смотрит на меня долго, очень долго. Потом улыбается — устало, но тепло.

— Ты веришь в эту чушь?

— Верю, — я сжимаю его ладонь, чувствую мозоли на его пальцах, потрескавшуюся кожу, следы от стройки, от турников, от всего того, что он делает ради нас. — Потому что я в тебя верю. И это не чушь. Это единственное, что имеет значение.

— Дурочка, — он выдёргивает руку, но не грубо, а так, чтобы взять мою ладонь и переплести наши пальцы.

— Сам дурак, — отвечаю я.

Мы сидим на стадионе, на холодном осеннем асфальте, и держимся за руки. Ветер дует в лицо, треплет волосы, приносит запах мокрых листьев и приближающейся ночи. Где-то за деревьями кричат вороны — резко, тревожно, как будто предупреждают об опасности.

— Вань, — говорю я.

— Ммм?

— Когда ты выиграешь — что ты хочешь сделать?

— Спать неделю, — он усмехается. — Есть пельмени. Никуда не ходить. И чтобы ты сидела рядом и чесала меня по голове.

— Это всё? — я улыбаюсь.

— Нет, — он поворачивается ко мне, и в его глазах загорается что-то живое, настоящее, то, что я видела в первый раз, когда поняла, что люблю его. — Я хочу, чтобы мы уехали куда-нибудь. На поезде. Или на машине. Или на этом чёртовом байке, когда я его верну. Просто уехали. Без планов, без целей. Просто дышать и быть вместе.

— Это звучит как мечта, — я сжимаю его руку.

— Это план, — он поправляет меня. — Мечты — это когда надеешься на чудо. А планы — когда делаешь всё, чтобы они сбылись, — он поднимается на ноги, тянет меня за собой. — Пойдём домой. Я хочу есть. И спать. И чтобы ты меня не трогала ближайшие шесть часов.

— Это вряд ли, — я обнимаю его за талию, прижимаюсь щекой к его мокрой спине. — Я тебя всё равно буду трогать.

— Эх, придётся терпеть, — он гладит меня по руке и улыбается.

— Козёл, — отвечаю я.

Мы идём к выходу из парка, держась за руки.

Четыре дня до гонки.

Ваня тренируется. Я снова сижу на скамейке, считаю круги, но сегодня всё по-другому. Он выглядит уставшим — не физически, а как-то по-другому, глубже. Как будто внутри него что-то щёлкнуло, какая-то пружина сломалась. Он бежит медленнее, чем обычно, отжимается через раз, иногда просто останавливается и смотрит в одну точку, невидящими глазами, и я чувствую, как моё сердце разрывается от боли.

— Ваня, — говорю я, когда он в очередной раз замирает посреди стадиона, уставившись в землю. — Что случилось?

— Ничего, — отвечает он, но я не верю.

— Не ври мне, — я подхожу к нему, встаю напротив, смотрю в глаза. — Я вижу, что ты не в себе. Что-то произошло?

Он молчит. Смотрит куда-то в сторону, на деревья, на небо, на что угодно, только не на меня.

— Мне позвонил отец, — говорит он наконец, и его голос звучит глухо, как будто он говорит сквозь вату. — Сказал, что хочет встретиться. Что он знает про гонку. Что хочет помочь.

— И что ты ответил?

— Ничего, — он пожимает плечами. — Положил трубку.

— Вань...

— Не надо, — он резко поворачивается ко мне, и в его глазах вспыхивает злость — не на меня, на себя, на отца, на мир, который заставлял его страдать всё детство. — Не надо говорить, что он мой отец и что он заслуживает второго шанса. Потому что он не заслуживает.

— Я и не говорю, — я беру его за руку, глажу по костяшкам, сжимаю в своей ладони. — Я вообще ничего не говорю. Я просто слушаю.

— Ты не должна это слушать, — он качает головой. — Это не твои проблемы.

— Твои проблемы — мои проблемы, — я смотрю на него в упор. — Ты мой. А значит, всё, что с тобой происходит, происходит и со мной. Я не лезу с советами. Я не говорю, что тебе делать. Я просто рядом.

Он молчит. Потом кладёт голову мне на плечо, и я чувствую, как он выдыхает — долго, тяжело, как будто нёс на себе неподъёмный груз и наконец поставил его на землю.

— Спасибо, — шепчет он.

— Не за что, — я глажу его по волосам, чувствую, как они пахнут ветром и потом. — Ты справишься. И с гонкой. И с отцом. Со всем справишься, потому что ты сильный.

— Я не сильный, — он поднимает голову, смотрит на меня мокрыми глазами. — Я просто не сдаюсь.

— Это и есть сила, — я целую его в лоб. — Пойдём домой. Ты заслужил отдых.

— Ещё пять кругов, — он выпрямляется, вытирает глаза рукавом.

— Ваня...

— Пять кругов, — он отстраняется, делает шаг назад. — И я твой. До вечера. Обещаю.

— Ладно, — вздыхаю я.

— Я скоро, жди, — он разворачивается и бежит.

Пять кругов. Я считаю. И каждый круг — как удар по сердцу.

Суббота. Утро гонки.

Я просыпаюсь в его объятиях, как и всегда.

Он лежит на спине, раскинув руки, и дышит ровно, глубоко, спокойно. Я — свернувшись калачиком на его груди, уткнувшись носом в ямку между ключицами, слушаю, как бьётся его сердце — ровно, сильно, уверенно. Бум-бум. Бум-бум. Бум-бум.

Как будто ничего не случилось.

Как будто сегодня не гонка.

Я смотрю на его лицо — спокойное, расслабленное, почти детское во сне. На щеке — след от подушки, полоска красная, смешная. Я провожу по ней пальцем, и он морщится во сне, как ребёнок, которого щекочут.

Я улыбаюсь. И тут же чувствую, как внутри поднимается тошнота — не физическая, душевная. Страх. Паника. Желание закричать, чтобы он не ехал, чтобы он остался, чтобы мы сбежали куда-нибудь, где нет Влада, нет гонок, нет этого бесконечного ужаса, который живёт в моей груди уже вторую неделю.

Но я молчу.

Я не имею права.

Я закрываю глаза, прижимаюсь к нему сильнее, вдыхаю его запах. Я хочу запомнить этот момент. Запомнить навсегда — каково это — лежать в его руках, чувствовать его тепло, знать, что он рядом, что он жив, что он мой.

Потому что через несколько часов всё может измениться.

Он шевелится. Вздыхает. Открывает глаза — зелёные, сонные, тёплые. И смотрит на меня.

— Ты чего не спишь? — голос хриплый, низкий, со сна.

— Смотрю на тебя, — шепчу я.

— И что ты там видишь? — он улыбается — уголком рта, сонно, лениво, и от этой улыбки у меня внутри всё переворачивается.

— Красивого, — я провожу пальцем по его губам, чувствую, какие они мягкие, чуть потрескавшиеся от ветра. — Умного. Сильного. Моего.

— Твоего, — он целует мой палец, не отрывая глаз.

Мне хорошо с ним. Спокойно. Тепло. Как будто весь мир за окном может рухнуть, но здесь, в этой комнате, на этой узкой кровати, в его объятиях — я в безопасности.

Я не хочу, чтобы это заканчивалось.

Но время не ждёт.

— Вань, — шепчу я.

— Ммм?

— Сегодня вечером... я буду волноваться, — признаюсь я, и голос у меня дрожит, хотя я изо всех сил пытаюсь держаться.

— Не надо, — он берёт меня за руку, переплетает пальцы. — Я справлюсь. Я всегда справляюсь. Ты же знаешь.

— Я знаю, — я сжимаю его пальцы, чувствую мозоли на его ладони, тёплую, живую кожу. — Но я всё равно буду волноваться. Потому что я тебя люблю. И потому что боюсь. Боюсь, что с тобой что-нибудь случится. Боюсь, что ты упадёшь. Боюсь, что он тебя подрежет. Боюсь, что байк сломается. Боюсь, что я останусь одна.

— Не останешься, — он прижимает меня к себе так сильно, что мне трудно дышать. — Я обещал, а ты знаешь, что не нарушаю обещаний.

Я смотрю на него. На его зелёные глаза, на его твёрдую челюсть, на его губы, которые сейчас сжаты в тонкую линию. На его руки, которые держат меня так, будто я — единственное, что имеет значение.