ставка
40. Ваня
Я сижу на корточках в холле первого этажа перед розеткой, которая не работала уже полгода. Валентина Павловна стоит рядом, держит фонарик — светит мне под руки, немного криво, конечно, потому что у неё артрит и руки трясутся, но это всё равно лучше, чем в полной темноте нащупывать провода.
— Ну что там, Ванюш? — спрашивает она своим командным, но тёплым голосом, в котором слышится и строгость, и забота. — Починишь? Или лучше электрика вызвать? Я, конечно, могу, но ты же знаешь эту бюрократию — пока заявку оформят, пока мастера найдут, пока он соизволит прийти...
— Не надо никого вызывать, — бормочу я, скручивая изоляцию с проводов маленькими плоскогубцами. — Тут ничего сложного, просто провод отошёл от клеммы — наверное дёрнули слишком сильно. Пустяк, я сейчас сделаю.
— Ох, Ванюш, — она вздыхает, и я чувствую на себе её взгляд — внимательный, всё замечающий, тот самый, которым она каждый вечер смотрит, кто и в котором часу вернулся в общагу, с кем и когда. — Золотые у тебя руки. Если бы не ты, я бы уже давно поседела с этой развалюхой.
Я зачищаю концы — медь блестит свежо и ярко, — скручиваю их вместе, изолирую синей изолентой. Потом вставляю розетку на место, придерживаю левой рукой, а правой закручиваю шурупы.
— Готово, — говорю я, вытирая руки о джинсы и поднимаясь с корточек.
— Спасибо, Ванюш, — она улыбается той редкой, почти домашней улыбкой, которую я видел у неё только по большим праздникам. — Ты золото, а не человек. Я тут думала уже заявку писать, а ты за десять минут всё сделал.
— Золото — это когда за работу платят, — усмехаюсь я, складывая инструменты обратно в ящик. — А я работаю бесплатно, значит, я скорее медь или латунь — дешёвый сплав, который держится только на упрямстве и на том, что вы закрываете глаза на то, что Аня живёт в мужском блоке.
Она качает головой, но в глазах у неё смешинки.
— Я ничего не закрываю, Ванюш, — говорит она с деланой строгостью. — Я просто слепая, глухая и ничего не помню. Особенно после того, как мне починили розетку на первом этаже, дверь в каморке и кран на втором. Амнезия какая-то возрастная, понимаешь?
— Понимаю, — киваю я, пряча улыбку. — Болезнь ужасная, главное — не лечится.
— Вот-вот, — она подмигивает мне, и на секунду я вижу в ней не строгую комендантшу, а женщину, которая понимает всё, просто делает вид, что не замечает. — Ладно, иди. У тебя там ещё розетки на втором, и говорят, в двести первой снова свет моргает.
— А платить кто будет? — спрашиваю я больше по инерции, чем всерьёз.
— Вечная слава и место в раю, — отрезает она. — И пирожки. Я тебе пирожков дам с собой, ты же не ешь нормально, это по тебе видно. Кожа да кости, работать скоро будет нечем.
Я киваю, хотя есть мне совсем не хочется, но отказываться бесполезно — Валентина Павловна обидится, а потом будет оставлять пирожки под дверью вместе с записками «Ванюш, поешь, а то на ходу глотаешь один кофе».
На втором этаже работы побольше, и я этому даже рад. Три розетки, два выключателя, один провод, который кто-то перерубил. Я работаю быстро, почти механически — открутить, проверить, зачистить, закрутить обратно, — но голова занята другим. Гонка. Байк. Отец. И Влад. Этот ублюдок, который дважды приставлял нож к её горлу и спит спокойно, потому что совести у него нет, а законы для таких, как он, писаны на бумаге, которая горит быстрее, чем спичка.
Я сжимаю плоскогубцы сильнее, чем нужно, и одна из клемм гнётся под пальцами — приходится разгибать обратно и начинать заново.
Одну розетку починить так и не удаётся — проводка старая, рассыпается в руках, как труха. Я аккуратно заклеиваю её изолентой и вешаю табличку «не включать», а потом иду к Валентине Павловне, чтобы честно сказать, что здесь нужна не починка, а полная замена. Она вздыхает, кивает, говорит, что заявку напишет, но когда это сделают — неизвестно, потому что на всё нужны деньги, а денег, как обычно, нет.
— Ладно, Ванюш, — она протягивает мне пакет с пирожками — я чувствую запах капусты и жареного лужа даже через полиэтилен, и у меня урчит в животе, хотя я недавно позавтракал. — Спасибо тебе. Анечке привет передавай.
— Передам, — киваю я, забирая пакет. — Спасибо за пирожки!
Я поднимаюсь к себе, закидываю пакет с пирожками в холодильник и быстро переодеваюсь на стройку. Объявление я нашёл пару дней назад на остановке — листок на скотче, пожелтевший от дождя, с крупными буквами «ТРЕБУЮТСЯ КРЕПКИЕ РЕБЯТА» и номером телефона, написанным от руки. Оплата достойная — по крайней мере, достойнее, чем ничего, — а главное, не от отца.
В обед я уже стою по колено в цементе, мешаю раствор огромной лопатой, которая весит, кажется, больше меня. Песок, цемент, вода. Снова лопата, снова песок, снова цемент — бесконечный круговорот серой массы, которая застывает через пару часов в такое же серое, безрадостное будущее.
Руки уже не болят, но спина ноет, плечи горят, и шея затекла так, что я не могу повернуть голову без того, чтобы не скривиться от боли. Но я не разгибаюсь, потому что работа — это деньги, а деньги — это маме на лекарства, которые с каждым месяцем становятся всё дороже. И на жизнь — на еду, на проезд, на то, чтобы Аня иногда могла купить себе тот дурацкий раф, который она любит, хотя я искренне считаю, что растворимый кофе три в одном ничем не хуже, а стоит в десять раз дешевле. Спорить с ней бесполезно — она говорит, что я не понимаю разницы, и, наверное, она права, потому что для меня кофе — это просто кофе, а для неё — ритуал, маленькая радость, которую я не имею права отнимать.
— Иван! — кричит бригадир, мужик лет пятидесяти с прокуренным голосом, жирной рожей и постоянно злым выражением лица, будто мир задолжал ему крупную сумму и не собирается отдавать. — Ты мешки таскать будешь или в облаках летать? Тащи в третью секцию!
Я киваю, вытираю пот со лба рукавом, который уже давно не белый и даже не серый, а какого-то неопределённого цвета, похожего на грязный асфальт. Подхожу к штабелю, где меня ждут мешки по пятьдесят килограмм — цемент, штукатурка, сухие смеси, названия которых я даже не пытаюсь запомнить. Беру один, взваливаю на плечо, и на секунду мир перед глазами темнеет — не от тяжести, а от того, что мышцы уже не слушаются, а я всё равно заставляю их работать. Несу. Один, второй, третий, четвёртый.
— Смотри, пацан, — говорит пожилой рабочий, дядя Саша, который иногда называет «сынок». — Надорвёшься, и будешь потом до пенсии по больницам ползать. Оно тебе надо? Кому ты там доказываешь?
— Не надорвусь, — отвечаю я, даже не глядя на него.
— Молодой, глупый, — он качает головой, закуривая дешёвую сигарету без фильтра, от которой воняет за версту. — Деньги — они дело наживное, а здоровье не купишь. Я в твои годы тоже героем себя чувствовал, а теперь поясницу разогнуть не могу и таблетки глотаю горстями. И что мне с того, что я в молодости заработал? Ничего. Всё на лекарства ушло.
— Здоровье не прокормит мою мать, — бросаю я жёстче, чем хотел, и он замолкает, потому что я прав, и он это понимает.
— Ладно, — он вздыхает и отворачивается, потому что спорить бесполезно. — Твоя правда, сынок. Твоя. Но ты хотя бы спину береги, наклоняйся правильно, не тяни всем корпусом. А то потом будешь вспоминать мои слова, да поздно будет.
Я киваю, не отвечая, беру пятый мешок — и в голове снова не мешки, не цемент и не бригадир, который орёт где-то на заднем плане.
Аня скинула мне номер Влада сегодня утром. «Договорись с ним, — написала она. — Ты сможешь. Только будь осторожен, пожалуйста.»
Я смотрю на экран, на высветившийся номер, и чувствую, как желваки ходят ходуном. Человек, который дважды приставлял нож к горлу моей девушки. Человек, который смотрел ей в глаза и улыбался, когда она плакала. Человек, который забрал мой байк — не потому, что он ему нужен, а потому, что он хотел сделать мне больно. И он добился своего — мне больно. До скрежета зубов, до чёрной, липкой ярости, которая поднимается из желудка и застилает глаза пеленой.
Я набираю сообщение. Пальцы дрожат — не от страха, от злости, которую я сдерживаю из последних сил.
«Привет. Это Ваня. Нужно встретиться. Поговорим о гонке».
Отправляю. Жду. Секунда, вторая, десятая — я уже думаю, что он не ответит, что он будет играть со мной, как кошка с мышкой, заставляя ждать и нервничать.
Ответ приходит через минуту, и я выдыхаю — с облегчением и с новой волной злости одновременно.
«Без проблем. Говори, где и когда.»
«Встречаемся в сквере у универа. В шесть. Без фокусов. Один на один.»
«Приду.»
Я выдыхаю и убираю телефон обратно в карман. В груди тяжело, будто я не цемент таскаю, а собственную жизнь — по кусочкам, по кирпичикам, и каждый следующий тяжелее предыдущего.
— Иван! — снова орёт бригадир, и я вздрагиваю. — Ты там мешки пересчитываешь или что? Работай, мать твою! Солнце садится, а у тебя производительность как у беременной улитки!
Я беру шестой мешок и несу. Спина ноет, плечи горят, но я не останавливаюсь. Потому что если я сейчас остановлюсь — я подумаю о том, что будет через пару часов, когда я сяду напротив него. А если я подумаю об этом — я не смогу работать. А если я не смогу работать — я не получу деньги. А если я не получу деньги — мама останется без лекарств, Аня без рафа, а я без иллюзии, что хоть что-то в этой жизни я могу контролировать.
В пять вечера я заканчиваю. Руки трясутся — от усталости, от напряжения, от того, что я почти не ел сегодня, а пил только воду из кулера, которая на стройке тёплая и пахнет пластиком. Получаю расчёт — две тысячи рублей, смятые, грязные купюры, которые бригадир отсчитывает медленно, смакуя каждую, будто свои собственные отдаёт. Я складываю их в карман, рядом с ключами и телефоном, и чувствую, как они греют — не физически, а как-то по-другому. Тепло заработанных денег, которые не пахнут отцом.
Сквер у универа — серый, осенний, с голыми ветками. Дождь только что кончился, но воздух остался сырым, холодным, и пахнет мокрой листвой.
Он уже там. Сидит на скамейке, закинув ногу на ногу, курит, смотрит в телефон. Увидев меня, не торопится — делает ещё одну затяжку, медленно, со вкусом, как будто хочет показать, что всё время мира принадлежит только ему. Потом прячет телефон во внутренний карман куртки, тушит сигарету о подошву кроссовка и только после этого медленно встаёт, поправляет воротник и смотрит на меня сверху вниз, хотя мы почти одного роста.
— Здорово, победитель, — говорит он, и я слышу в его голосе ту самую усмешку, от которой у меня внутри всё закипает, как перегретый чайник. — Я уж думал, ты не придёшь. Думал, струсил. Решил вернуть байк? Или просто соскучился?
— Решил, — я сажусь на скамейку, потому что если я останусь стоять, я, скорее всего, не сдержусь и врежу ему прямо сейчас, ещё до разговора. — Я вызываю тебя на гонку.
Он усмехается — своей кривой, хищной улыбкой, — и садится обратно, снова закидывая ногу на ногу, как будто мы обсуждаем не гонку на смерть, а погоду или курс доллара.
— Извиняюсь, — он наклоняет голову и смотрит на меня так, будто я маленький мальчик, который пришёл к нему с игрушечным пистолетом, — а на чём ты собрался гоняться, гонщик? У тебя байка нет, забыл? Или ты думаешь, что пешком быстрее? Я, конечно, много о тебе слышал, но чтобы настолько...
— Не забыл, — перебиваю я, потому что если я дам ему договорить, я взорвусь. — Не твоя забота, где я возьму байк. Найдётся. Не переживай, я не собираюсь выходить на трассу на велосипеде. Будет байк. Хороший байк. Достаточно хороший, чтобы оставить тебя позади.
— Ну и какие условия? — он подаётся вперёд, облокачиваясь локтями на колени, и смотрит на меня в упор — светлыми, почти прозрачными глазами, в которых нет ни капли сомнения или страха. — Учти, я не буду гоняться просто так, ради твоего удовольствия. Мне нужно что-то с твоей стороны. Что-то, что я действительно хочу. Иначе какой смысл? Я и так знаю, что я охуенный. Мне доказывать ничего не надо.
— Ты уже забрал мой байк, — напоминаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожит от ярости. — Так что ставкой пусть будет он. Ты ничего не теряешь, если проиграешь — просто отдаёшь то, что украл, когда я выиграю.
Я специально говорю «когда», а не «если». Потому что я выиграю. Я просто обязан выиграть, потому что если я проиграю — последствия будут такими, что мне даже думать о них страшно.
— Украл? — он усмехается и откидывается на спинку скамейки, задирая голову к небу, будто там, в серых тучах, написано что-то смешное. — Ты сам отдал мне его, по доброй воле, своими собственными руками.
— Под угрозой, — цежу я сквозь зубы, и мои кулаки сжимаются сами собой, без моего участия. — Это называется вымогательство, если ты не знал, придурок. Уголовный кодекс, статья сто шестьдесят три. Могу дать почитать, если образование позволяет.
— А это называется — не хочешь — не играй, — он пожимает плечами, и его лицо становится совершенно безразличным, как будто речь идёт о чём-то незначительном, о пустяке. — Ты сам сделал выбор, Ваня. Никто тебя за яйца не тянул. Хочешь вернуть байк — предложи что-то, что я действительно хочу. Что-то ценное, а не эти пустые угрозы и статейки.
— Ну и что ты хочешь? — спрашиваю я, хотя знаю ответ. Чувствую его кожей, затылком, тем местом, которое отвечает за страх. — Говори уже, блять. Не тяни.
— Аню, — он смотрит мне прямо в глаза, и в его взгляде нет ни тени сомнения или шутки. Он серьёзен. Абсолютно, пугающе серьёзен. — Если я выигрываю — она уходит со мной. Навсегда. Ты не вмешиваешься. Не ищешь её. Не звонишь. Не пишешь. Исчезаешь из её жизни так, будто тебя никогда не существовало. Понял? Ни единого контакта. Ни через друзей, ни через соцсети.
— Нет, — отрезаю я, и голос у меня становится жёстким, как сталь, хотя внутри всё дрожит. — Она не ставка, понял? Она моя девушка. Ты не имеешь права ставить её на кон, как фишку в казино. Предлагай что-то другое.
— Тогда не будет гонки, — он встаёт, поправляет куртку, засовывает руки в карманы и смотрит на меня сверху вниз, с тем выражением, от которого хочется разбить ему лицо. — И байк останется у меня. Навсегда. Как сувенир. А Аня будет бояться каждого шороха. Каждого звонка в дверь. Каждой тени за окном. Каждого незнакомца на улице, который посмотрит в её сторону чуть дольше, чем нужно. Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы она жила в страхе, потому что ты не согласился на мои условия?
— Какая же ты конченая мразь, — цежу я, вставая, и моё лицо оказывается в нескольких сантиметрах от его. Я чувствую запах его дешёвого табака и ещё чего-то сладковатого — может, жвачки, может, духов, которые должны скрывать, что он не мылся пару дней. — Ты просто конченый, Влад. Я не знаю, как тебя ещё назвать, потому что нормальных слов не хватает.
— Знаю, — он усмехается и даже не отшатывается, хотя я сжимаю кулаки так, что костяшки белеют. — Знаю, Ваня. Но ты согласен. Потому что другого выхода у тебя нет. И ты это знаешь. Так что хватит ломаться, как телка на первом свидании. Предлагай встречные условия или расходимся.
Я молчу. Смотрю на него — на его серые глаза, на его кривую улыбку, на его руки, которые я видел сжимающими нож у её горла. Воспоминания бьют под дых — её лицо, когда она сказала «я не хочу уходить». Её слёзы, когда она собирала вещи. Её голос, когда она прошептала «я боюсь, Ваня, я очень боюсь, что он нас найдёт». Я не могу позволить этому повториться. Не могу.
— Деньги, — говорю я, потому что другой вариант — Аня — отвратителен мне настолько, что я лучше сдохну, чем соглашусь. — Давай на деньги.
— На деньги, — он кивает, и я вижу, как он просчитывает что-то в голове, как калькулятор, у которого нет сердца. — Хорошо, давай на деньги. Пятьсот тысяч. Если я выигрываю — ты платишь мне пятьсот тысяч, наличными. Если ты выигрываешь — я отдаю тебе байк обратно и сверху добавляю... — он задумался на секунду. — триста. Триста тысяч. Это больше, чем стоит твоя развалюха, так что не говори, что я не щедрый.
— У меня нет таких денег, — говорю я, и это звучит как признание в слабости, как удар по самолюбию, который я вынужден принять. — Ты это знаешь. Я студент. У меня нет пятисот тысяч, и не будет в ближайшее время.
— Займёшь у папочки, — он улыбается, и в его улыбке столько яда, что им можно травить тараканов. — Я знаю, что у него есть деньги. Я знаю, что он не откажет сыночку, когда тот приползет на коленях просить о помощи. Так что не надо мне сказок про бедного студента.
— Нет, — я сжимаю кулаки. — Я не буду у него просить. Ты не знаешь моих отношений с отцом, и не лезь туда, куда тебя не просят. Предлагай другой вариант.
— Ну раз на деньги ты не согласен, и на Аню не согласен, то гонки не будет, — он разводит руками и отступает на шаг, делая вид, что собирается уходить. — Выбирай, Ваня. Деньги или она. Или байк просто остаётся у меня, и мы расходимся навсегда, и я делаю с ним всё, что захочу. Продам на запчасти, например. Или подарю кому-нибудь. Или просто разобью и сниму на видео. А Аня все также будет бояться, ты будешь злиться, а я буду жить свою лучшую жизнь.
Я молчу. Внутри всё кипит, как лава, готовая выплеснуться наружу и сжечь всё вокруг. Я смотрю на него, на это лицо, которое хочется стереть с лица земли, и понимаю, что другого варианта действительно нет. Я зашёл в тупик, из которого нет выхода, кроме как принять его условия. Я могу проиграть гонку — это риск. Но если я откажусь сейчас — я проиграю сразу, даже не попытавшись.
— Аня, — говорю я, и голос у меня чужой, мёртвый, как будто не я говорю, а кто-то другой, кто застрял в моём теле и не может выбраться.
— Что — Аня? — он наклоняет голову, прищуривается, и в его глазах загорается интерес — хищный, жадный, опасный.
— Если я выигрываю — ты отдаёшь байк, — я смотрю ему в глаза, стараясь, чтобы он увидел — я не шучу, я не боюсь, я готов. — И забываешь о нас. Навсегда. Никаких звонков, никаких сообщений, никаких встреч, никаких угроз, никаких твоих дружков, которые будут дежурить под общагой. Ты исчезаешь из её жизни. Из нашей жизни. Как будто тебя никогда не существовало.
— Допустим, — он кивает, и его улыбка становится шире, довольнее, потому что он получил то, чего хотел. — А если выигрываю я?
Я смотрю на него. В его глаза — пустые, жестокие, жадные. Я вижу в них свою смерть — не физическую, другую. Ту, которая хуже любой физической. Я вижу её лицо, когда она поймёт, что я сделал. Я слышу её голос, когда она скажет «ты поставил меня на кон, как вещь». Я чувствую, как рушится всё, что я строил.
Но выхода нет.
— Она уходит с тобой, — говорю я, и каждое слово даётся так, будто я выплёвываю собственные внутренности. — Навсегда. Я не вмешиваюсь. Не ищу. Не звоню. Не подхожу. Даже если она сама позвонит и скажет, что хочет вернуться — я не приду. Ты получишь то, чего хотел. Полную, безоговорочную победу. Только сначала выиграй. Если сможешь.
— По рукам, — он протягивает свою ладонь — грязные ногти, въевшаяся в кожу грязь, татуировка на пальцах, какая-то дурацкая корона, которую он, наверное, сам себе наколол в подворотне. — Трасса «Кольцо», в восемь вечера, через неделю в субботу. Не опаздывай, гонщик. Я не люблю ждать. И учти: если ты не приедешь, я тоже буду считать это своей победой. И приду за своим призом.
Я смотрю на его руку. Мне хочется плюнуть на неё. Мне хочется схватить его за горло и сжать так, чтобы его глаза вылезли из орбит. Мне хочется сделать много чего, от чего меня потом будут судить, и я буду сидеть в тюрьме и думать — оно того стоило? Стоило.
Но я сдерживаюсь. Потому что если я ударю его сейчас — гонки не будет. А без гонки у меня нет шанса. Нет вообще ничего.
Я пожимаю его руку. Ладонь у него сухая, горячая и какая-то липкая — то ли от пота, то ли от того, чем он мажет руки. Меня передёргивает, но я не показываю вида.
— Если ты её тронешь до гонки — я убью тебя, — говорю я, глядя ему прямо в глаза, чтобы он видел — я не блефую. — Не покалечу, не запугаю, не попрошу дружков разобраться. Я лично, своими руками, без свидетелей и орудий. И меня не остановит ни твоя охрана, ни твои деньги, ни твои связи. Потому что мне терять будет нечего. Ты понял меня?
— Понял, — он убирает руку в карман и смотрит на меня с ленивым любопытством, как удав на кролика, который ещё не понял, что обречён. — Не трону. Мне она нужна живой и невредимой. Иначе какой в ней смысл? Потерплю неделю. У меня терпения много, я умею ждать.
— Пошёл ты, — говорю я и разворачиваюсь, потому что если я останусь здесь ещё на секунду, я сделаю что-то, о чём пожалею.
— До встречи, Ваня! — кричит он мне вслед, и в его голосе слышится смех — довольный, сытый, победный. — Не болей! Береги себя!
Я не оборачиваюсь. Иду быстрым шагом, сжимая кулаки.
Я захожу в нашу комнату — и сразу чувствую запах её шампуня. Аня сидит на кухне, поджав ноги, и читает что-то в телефоне. Когда я вхожу, она поднимает глаза — и в них сразу появляется тревога. Она всегда видит меня насквозь, сколько бы я ни пытался прятать.
— Ну? — спрашивает она, откладывая телефон в сторону. — Как поговорили? Что он сказал? Ты договорился?
Я завариваю чай — просто чтобы чем-то занять руки, чтобы не смотреть на неё, потому что если я сейчас посмотрю на неё, она всё поймёт. Кипяток, заварка, ложка сахара. Размешиваю слишком долго, просто чтобы оттянуть момент.
— Договорились, — говорю я, наконец, садясь напротив неё. — Гонка в субботу, через неделю. Трасса «Кольцо». В восемь вечера.
— А условия? — она смотрит на меня в упор, и её взгляд такой острый, что мне хочется отвести глаза. Но я не могу. Если я отведу глаза — она всё поймёт. — Какие условия, Ваня?
— Если я выигрываю — байк мой, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Он отдаёт ключи и забывает про нас. Навсегда. Никаких звонков, никаких встреч. Точка.
— А если он выигрывает?
Я молчу. Смотрю в кружку, на тёмную поверхность чая, в которой отражается мой собственный страх. Я не могу ей сказать правду. Если она узнает, что Влад поставил на кон её свободу — она запретит гонку. Она убежит, спрячется, сделает что-то, что разрушит все мои планы. Или, что ещё хуже, пойдёт к нему сама — чтобы спасти меня от этого выбора.
— Ваня, — её голос становится твёрже, почти жёстким. Она встаёт, подходит ко мне, садится на корточки рядом, заглядывает в глаза снизу вверх. — Я не маленькая. Я хочу знать правду. Что он сказал? Какие условия?
— Деньги, — вру я, и это враньё отдаётся во рту горечью, как таблетка, которую невозможно проглотить. — Пятьсот тысяч. Если он выигрывает — я отдаю ему пятьсот тысяч.
— Пятьсот тысяч? — её глаза расширяются, и я вижу в них ужас — настоящий, неподдельный ужас. — Ваня, это огромные деньги! У нас нет таких денег! У тебя нет таких денег! Где ты их возьмёшь?
— Займу, — говорю я, и сам не верю в то, что говорю. — У Димы. У кого-нибудь. Найду.
— У Димы? — она смотрит на меня так, будто я сошёл с ума. — У твоего друга, который сам еле сводит концы с концами? Ваня, ты...
— Аня, — перебиваю я, и в моём голосе проскальзывает злость — не на неё, на себя, на Влада, на эту гребаную ситуацию. — Я сказал — найду. Значит, найду. Не твоя забота.
Она замолкает. Смотрит на меня долго, очень долго. Я чувствую, как она сканирует моё лицо, мои глаза, мои губы — ищет ложь. Находит ли? Не знаю. Но она вздыхает, отводит взгляд и говорит тихо:
— Ваня... Я не хочу, чтобы ты рисковал. Из-за байка. Из-за денег. Из-за всего этого.
— А я не хочу, чтобы ты боялась, — отвечаю я, и это чистая правда. Первая правда за весь этот разговор. — Я не хочу, чтобы ты каждую ночь вздрагивала от каждого шороха. Я не хочу, чтобы ты проверяла замок по десять раз перед сном. Я хочу, чтобы мы жили нормально. Без страха. Без него.
Она молчит. Потом поднимает на меня глаза — и в них уже не ужас, а что-то другое. Твёрдое, решительное.
— Тогда выиграй, — говорит она. — Просто выиграй. И возвращайся ко мне целым. Обещаешь?
— Обещаю, — говорю я, и это слово — как клятва.
Она обнимает меня, утыкается носом в мою шею. Я чувствую её дыхание — тёплое, прерывистое, живое.
Через неделю — гонка. Через неделю решится всё.
Я выиграю. Я просто обязан выиграть. Потому что если я проиграю — я потеряю не байк. Не деньги.
Я потеряю её. А это — единственное, что я не готов потерять.