разложенные вещи
37.Аня
Я иду по коридору университета, смотрю прямо перед собой, ни на кого не смотрю. Маска надета — холодное лицо, прямая спина, никаких эмоций. Внутри — пустота. И боль. Глухая, ноющая, которая сидит где-то в груди и не уходит.
Я заметила их — Ваню и Диму — когда проходила мимо. Ваня сидел на подоконнике, Димка стоял рядом. Они о чём-то говорили. Ваня смотрел в мою сторону — я чувствовала его взгляд спиной, затылком, каждой клеткой. Но я не обернулась. Нельзя. Потому что если я посмотрю на него сейчас, то вся наша игра в врагом канет в лету и я разревусь перед всеми.
Никогда не думала, что стану такой сентиментальной дурой.
Я сворачиваю за угол, иду к стенду с расписанием. Останавливаюсь, смотрю на бумажки — завтра три пары, послезавтра две. Цифры плывут перед глазами. Я не вижу их. Я вижу его. Его лицо, когда я уходила утром. Он спал, я поцеловала его в щёку и ушла.
— Аня? — сбоку послышался голос Димы.
Я поворачиваюсь. Он стоит, прислонившись плечом к стене, руки в карманах, улыбается — своей дурацкой, доброй улыбкой. Он хороший парень. Добрый, но не мой.
— Привет, — говорю я холодно.
— Ты чего такая грустная? — он наклоняет голову, вглядывается в моё лицо. — Опять поругалась с Ваней?
— Не твоё дело, — отрезаю я.
— Знаешь, — он делает шаг ко мне. — Я давно хотел сказать. Ты классная. Умная, красивая, с характером.
Я смотрю на него. Внутри — ни капли интереса. Только усталость.
— Дим, — говорю я. — Ты чего хочешь?
Он мнётся. Теребит край рюкзака.
— Может, сходим куда-нибудь? Кофе, кино, не знаю. Посидим, поговорим. Ты интересный человек, мне кажется.
— Я не пью кофе с незнакомыми парнями, — говорю я.
— Мы же не незнакомые, — он улыбается. — Мы учимся в одном универе. Ты знакома с моим лучшим другом. Вы соседи с ним.
— Дим, — я вздыхаю. — Я ценю твою смелость. Правда. Но у меня есть парень.
Он замирает.
— Что? — переспрашивает. — У тебя? Парень? Ты врёшь.
— Не вру, — смотрю ему прямо в глаза. — И он очень ревнивый. Если узнает, что ты ко мне подкатывал — будет неприятно. И тебе, и мне. Поэтому, пожалуйста, забудь этот разговор. И больше не подходи ко мне с такими предложениями. Понял?
Он смотрит на меня. Сначала растерянно, потом грустно.
— Понял, — говорит тихо. — Извини.
— Бывай, — я разворачиваюсь и ухожу.
Через десять шагов достаю телефон. Пишу Ване.
«Твой друг — дебил. Где ты его нашёл вообще?»
Ответ приходит через минуту.
«Я говорил ему, что он не в твоём вкусе».
«Он подкатывал ко мне. Сказал, что я классная. Предложил сходить на кофе».
«И что ты?»
«Сказала, что у меня есть парень. И что он ревнивый и опасный».
«Ты назвала меня ревнивым и опасным?»
«А ты разве не такой?»
«Пожалуй соглашусь. Ладно, спасибо, что не убила. Я ему потом объясню».
«Объясни. А то придумает ещё чего».
«Не придумает».
День тянется долго. Лекции, конспекты, преподаватели, которые бубнят что-то про дисперсию и ряды распределения. Я сижу на втором ряду, смотрю в окно, и думаю о нём. О том, что сегодня вечером я перетащу вещи в свою старую-новую комнату. О том, что завтра мы проснёмся в разных блоках. О том, что больше не будет его футболок на моём стуле, его зубной щётки в стаканчике, его рук на моей талии по утрам.
Глаза щиплет, но я изо всех сил заставляю себя не плакать.
После пар я иду в общагу. Не хочется никуда заходить, ни с кем разговаривать. Я покупаю по дороге раф — свой любимый, с корицей и пенкой. Беру стаканчик, выхожу на улицу, сажусь на лавочку у входа. Пью. Смотрю на серое небо, на мокрые тополя, на людей, которые проходят мимо — с сумками, с рюкзаками, с чужими жизнями.
Кофе тёплый, сладкий, успокаивающий. Я делаю глоток, другой, третий. Внутри постепенно отпускает.
— Держись, Нестерова, — шепчу я себе. — Ты сильная. Ты справишься.
Я допиваю раф, бросаю стаканчик в урну. Иду в общагу.
Поднимаюсь на третий этаж. Иду к блоку. Открываю дверь.
В коридоре — тишина. Я прохожу в свою комнату — ту, где прожила почти месяц, где мы ругались, мирились, целовались, спали в обнимку.
И замираю.
Коробок нет. Пакетов нет. Вещи разложены по местам — футболки в шкафу, джинсы на полке, косметика в ящике тумбочки. Ноутбук на столе, подключённый к розетке. Учебники на полке, корешками наружу. Халат на спинке стула — синий, махровый, с выцветшим рисунком.
Как будто я и не уходила.
Как будто вчерашней паники не было.
Как будто кто-то — он, конечно, он — пришёл и всё исправил.
Я достаю телефон, набираю его номер. Он отвечает сразу.
— Что за херня? — говорю я вместо приветствия. Голос — злой, взволнованный, срывающийся.
— Аня, — говорит он спокойно. — Не злись.
— Я не злюсь, я в шоке! Ты переложил мои вещи обратно? Зачем? Я должна переезжать! Валентина Павловна...
— Я договорился, — перебивает он. — С Валентиной Павловной. Ты остаёшься.
Я замираю.
— Что? — переспрашиваю. — Как?
— Я починю ей краны и розетки, — говорит он. — А она сделает вид, что ничего не знает. Ты будешь жить в той комнате официально, для отчётности. А по факту — здесь. Со мной.
— Ваня, — шепчу я. — Ты серьёзно?
— Серьёзнее некуда, — я слышу в его голосе улыбку. — Я сейчас приду. Не злись. Пожалуйста.
Он сбрасывает звонок. Я смотрю на телефон. Потом на комнату. На вещи, на порядок, на его заботу, которая спрятана в каждой мелочи.
Глаза снова слезятся. Но теперь — от счастья.
Через пять минут дверь открывается. Он входит — в своей чёрной футболке, джинсах, кроссовках. Волосы растрёпаны, глаза усталые, но счастливые.
— Ну что, — говорит он, останавливаясь напротив. — Ты ещё на меня злишься?
— Злюсь, — говорю я. — Очень.
— А выглядишь так, будто хочешь меня поцеловать.
— Не хочу.
— Хочешь, — он делает шаг ко мне.
Я бросаюсь к нему. Обнимаю, прижимаюсь всем телом, утыкаюсь лицом в его грудь.
— Ты идиот, — шепчу я.
— Знаю, — он гладит меня по спине.
— Козёл.
— Твой козёл, — соглашается он и целует меня в макушку.
— Как ты это сделал? — я поднимаю голову, смотрю на него. — Расскажи.
Он рассказывает. Про конфеты, про разговор с Валентиной Павловной, про то, как раскладывал мои вещи обратно. Про розетки и краны, которые обещал починить. Про то, как боялся, что я не пойму, что я расстроюсь, что я подумаю, будто он лезет не в своё дело.
— Ты всегда лезешь не в своё дело, — говорю я. — И я люблю тебя за это.
— Я тебя тоже люблю, — он целует меня в лоб. — Даже когда ты психуешь из-за ерунды.
— Это была не ерунда, — я утыкаюсь обратно в его грудь. — Это была моя жизнь.
— Твоя жизнь — здесь, — он гладит меня по волосам. — Со мной. Навсегда.
— Обещаешь?
— Обещаю, — он сжимает меня крепче.
Когда я наконец успокаиваюсь мы идём на кухню. Он греет ужин, делает мне чай. И я наконец-то могу выдохнуть.