Терпи, соседка // deepins

36. Ваня

Я не сплю всю ночь.

Слышу, как она ходит по своей комнате — шаги, скрип шкафа, шелест вещей. Она собирает вещи. Потом — всхлипы. Тихие, сдавленные, как будто она зажимает рот подушкой, чтобы я не услышал. Но я слышу их слишком хорошо.

Я лежу на кровати, смотрю в потолок. На трещину, похожую на карту неизвестной страны. Я знаю каждую её развилку, каждый изгиб. Сколько ночей я провёл, разглядывая её? Сначала от бессонницы, потом от мыслей о ней, потом от счастья, что она рядом. Но сейчас я не могу думать о трещине. Я думаю о ней. О том, как она стояла на кухне, обняв себя за плечи, маленькая, потерянная, непохожая на ту злую, колючую девчонку, которая показала мне фак в ванной. О том, как она сказала «я хочу быть с тобой». О том, как плакала.

Она не хочет уходить. Я не хочу, чтобы она уходила.

Но что я могу сделать? Я живу здесь нелегально, по знакомству с Валентиной Павловной. У меня нет прав требовать. У меня нет денег, чтобы снять квартиру. У меня есть только руки, только голова, только упрямство. И любовь к ней. Которая, наверное, сильнее всего этого.

Я встаю с кровати и иду в её комнату. Дверь не заперта — я толкаю её, захожу.

Она сидит на полу, среди коробок и пакетов, обхватив колени руками. Вещи уже упакованы — я вижу её любимую серую футболку, торчащую из пакета, её ноутбук в чехле, стопку учебников, перевязанную резинкой. Она всё собрала. Всё, кроме себя.

Лицо — мокрое, красное, глаза опухли от слёз. Она смотрит на меня — испуганно, виновато, потерянно. Как будто я застал её за чем-то постыдным. Как будто плакать при мне — слабость.

— Ваня, — шепчет. — Иди спать.

— Не могу, — я сажусь рядом на пол. Холодный линолеум, колени упираются в её коробку с книгами. Я притягиваю Аню к себе, она даже не сопротивляется. Падает в мои объятия, утыкается лицом в грудь. Плачет — уже не тихо, в голос. Всхлипывает так, что у меня разрывается сердце.

— Я не хочу уходить, — всхлипывает. — Я не хочу.

— Знаю, — я глажу её по спине, по волосам, по плечам. Чувствую, как дрожит её тело. Как сжимаются её пальцы на моей футболке. — Знаю, милая.

— Что нам делать? — она поднимает голову, смотрит на меня. В её глазах — надежда. На меня. Только на меня. Я вижу, как ей страшно. Как она боится, что я ничего не придумаю. Как она боится, что завтра уйдёт и мы останемся просто соседями из разных блоков, которые иногда видятся в коридоре.

— Я что-нибудь придумаю, — говорю я. — Ты же знаешь.

— Обещаешь?

— Обещаю, — я целую её в лоб. Губы касаются влажной кожи, солёной от слёз. — А теперь ложись спать. Завтра будет новый день.

Она кивает. Я помогаю ей подняться, веду к кровати. Она ложится, я ложусь рядом. Обнимаю, прижимаю к себе, из-за чего она сворачивается калачиком, утыкается носом в мою шею. Я чувствую её дыхание — тёплое, частое, постепенно успокаивающееся.

Я глажу её по спине — медленно, успокаивающе. Считаю про себя. Раз. Два. Три.

Через пятнадцать минут она засыпает, а я всё смотрю в потолок.

Что я могу сделать? Что?

Идея приходит не сразу. Она просачивается в голову медленно, как вода сквозь пальцы. Сначала — капля. Потом — ручеёк. Потом — поток.

Валентина Павловна. Она любит меня — я ей почти как внук. Я чинил ей розетку, когда никто не хотел. Я помогал таскать сумки из магазина. Я всегда здороваюсь и улыбаюсь, даже когда устал как собака. Она называет меня «Ванюша» и иногда угощает пирожками — с капустой, моими любимыми.

Она не просто комендант. Она — человек, который приютил меня, хотя могла не делать этого. Она рисковала своим местом, пуская меня сюда нелегально. Она верила мне. А я никогда её не подводил.

Может быть, поверит и сейчас.

Я улыбаюсь в темноте. Смотрю на Аню — она спит, приоткрыв рот, как ребёнок. Щёки ещё мокрые, но дыхание ровное.

Утро. Я просыпаюсь от того, что она встаёт.

Осторожно, чтобы не разбудить меня, выскальзывает из моих рук. Натягивает джинсы, свитер. Собирает рюкзак. Я притворяюсь спящим — не хочу, чтобы она видела, что я слежу за ней.

Она подходит ко мне, наклоняется. Целует в щёку — легко, почти невесомо. Шепчет:

— Спасибо, что был рядом.

И уходит.

Я слышу, как она идёт в ванную. Шум воды. Потом шаги в коридор. Пауза. Она стоит у двери — я знаю, я чувствую. Секунда. Другая. Потом — шаги к выходу. Дверь блока открывается и закрывается.

Тишина.

Я открываю глаза. Комната серая, утренняя, пустая. Коробки, пакеты, её халат на спинке стула — забыла, наверное. Или оставила нарочно.

Я встаю, иду в душ. Пока принимаю душ, думаю о том, что скажу Валентине Павловне.

Потом быстро бреюсь, одеваюсь. Я смотрю на часы — у меня нет первой пары, значит есть время.

Я выхожу из блока и быстро иду в магазин.

Витрина, касса, очередь. Я покупаю конфеты — дорогие, в коробке, с бантиком. Валентина Павловна любит сладкое. Я видел у неё на столе пустую коробку из-под таких же — значит, понравилось.

Пока шел из магазина сто раз прокрутил в голове слова, которые скажу. Перед дверью её каморки останавливаюсь, делаю вдох и стучу.

— Войдите, — голос старый, усталый, но тёплый.

Я захожу.

Валентина Павловна сидит за столом, пьёт чай из кружки с надписью «Лучшая бабушка». На стойке — корвалол, тонометр, старые журналы, очки в потёртой оправе. Увидев меня, она отставляет кружку, щурится поверх очков.

— Ваня? — она удивлена. — Ты чего так рано? Опять проблемы?

— Здравствуйте, Валентина Павловна, — я ставлю пакет с конфетами на стол. — Это вам.

Она смотрит на коробку. Потом на меня. Потом снова на коробку. Я вижу как её брови поднимаются.

— Ты чего это? — голос подозрительный. — Подлизываешься?

— Нужно поговорить, — я сажусь на стул напротив, не спрашивая разрешения. Стул скрипит — старый, шатается. Я делаю заметку в голове — починить. — Серьёзно.

— Говори, — она складывает руки на груди, откидывается на спинку. Ждёт.

— Аня Нестерова, — говорю я. — Не нужно, чтобы она уходила.

Она молчит. Смотрит на меня. Я вижу — она не удивлена. Она знала. Она всегда знала.

— Как это не нужно? — переспрашивает она. — Её комнату починили. Она должна жить там. Это не женский блок.

— Знаю, — я смотрю ей прямо в глаза. Не отвожу взгляд. — Но она не хочет уходить. И я не хочу, чтобы она уходила.

— Ваня, — она вздыхает. — Ты понимаешь, что это мужской блок? Если узнают — мне конец. И тебе тоже.

— Никто не узнает, — я наклоняюсь вперёд. — Мы тихие. Не шумим, не пьём, не ругаемся. Ни одной жалобы не было. Вы же знаете.

Она молчит. Я продолжаю.

— Она помогает мне с учёбой. Я защищаю её, помогаю. Она готовит — вы бы знали, как она готовит. Мы... мы привыкли друг к другу. Я не хочу, чтобы она уходила.

— А она? — Валентина Павловна смотрит на меня поверх очков. — Она хочет остаться?

— Она плакала всю ночь, — говорю я. — Собирала вещи и плакала.

Она молчит. Долго. Я вижу, как её лицо смягчается. Она женщина, у неё есть сердце.

— Ваня, — говорит она тихо. — Я тебя приютила, когда ты пришёл ко мне оборванный и злой. Я рисковала своим местом. Ты мне как внук. И я не хочу тебя терять. Но правила...

— Правила можно нарушить, если никто не узнает, — перебиваю я. — Аня будет жить в той комнате официально, для отчётности. Ключ у неё есть, койка застелена. А по факту — останется в моём блоке. Я буду следить, чтобы никто не проговорился.

— Ты меня в сговор тянешь, — она качает головой, но в голосе нет злости. Усталость.

— Я вам дело предлагаю, — я улыбаюсь. — Вот что я могу починить: краны на третьем этаже — текут, уже месяц. Розетки в холле — не работают половина. Замок на запасном выходе — сломан, его кто угодно может открыть. Я сделаю всё. И в будущем — если что-то случится — звоните мне. Я приду и починю.

— И конфеты, значит, для убедительности? — усмехается.

— Конфеты — просто так, — улыбаюсь я. — Потому что вы лучшая комендантша в мире. И потому что я вас люблю.

— Льстец, — она качает головой. Смотрит на меня долго. Очень долго. Я не отвожу взгляд.

Я чувствую, как сердце бьётся быстрее. Потому что сейчас решается наша с Аней судьба.

— Ладно, — говорит она наконец. Голос — твёрдый, но я слышу — она сдаётся. — Живите. Но если хоть одна жалоба — вылетите оба. И ты, и твоя соседка. Понял?

Я встаю. Улыбаюсь так широко, что щёки болят.

— Понял, — говорю. — Спасибо, Валентина Павловна. Вы — чудо.

— Иди уже, — она машет рукой, но я вижу — она улыбается. — И розетки почини на этой неделе.

— Будет сделано, — я выхожу.

Я захожу в блок. Иду в её комнату. Смотрю на коробки, на пакеты, на вещи, которые она собрала вчера с таким отчаянием. На её любимую серую футболку, которую она надевает, когда хочет спать. На стопку учебников, перевязанную резинкой.

Аккуратно, как будто делаю что-то священное, я начинаю раскладывать всё обратно.

Футболки — в шкаф. Джинсы — на полку. Косметику — в ящик тумбочки. Ноутбук — на стол, к розетке, чтобы зарядился к её приходу. Учебники — на полку, корешками наружу, как она любит.

Я беру её расчёску — ту самую, чёрную, из-за которой мы поссорились в первый раз. Я улыбаюсь этому воспоминанию. Ставлю расчёску на место — на полку в ванной, рядом со своей. Теперь они всегда будут рядом.

Потом замечаю её красные стринги — они висят на батарее, сушатся после стирки. Те самые, из-за которых я орал на весь этаж, а она стояла в дверях и улыбалась. «Померять хочешь?» — спросила она тогда. Я смотрю на них сейчас и улыбаюсь.

— Никуда ты не денешься, Нестерова, — говорю вслух.

Всё. Я смотрю на комнату. Порядок. Уют. Её вещи на своих местах. Её запах — яблоко, шампунь. Я вдыхаю его и чувствую — дом.

Университет. Вторая пара.

Я сижу в коридоре на подоконнике, жду начала лекции. Солнце бьёт в окно, слепит глаза, но я не закрываю их. Внутри — тепло. Не от солнца. От того, что я сделал. От того, что сегодня она вернётся домой. Ко мне. Навсегда.

Димка подходит, плюхается рядом. От него пахнет кофе и сигаретами — опять курил перед входом.

— Ты чего такой счастливый? — спрашивает он, вглядываясь в моё лицо. — Улыбаешься как дурак. Соседка съехала?

— С чего ты взял? — я делаю лицо попроще, но уголки губ всё равно ползут вверх.

— Ну, ты же говорил, что она переезжает. Вот я и думаю — обрадовался.

— Ага, — вру я. — Обрадовался. Наконец-то покой.

— Ну и правильно, — Димка хлопает меня по плечу. — Она классная девка, но нервная. Тебе такая не нужна.

— Мне вообще никто не нужен, — отмахиваюсь я, смотрю в сторону.

Мимо нас проходит Аня.

Быстрая, с прямой спиной, с рюкзаком на одном плече. Волосы собраны в высокий хвост, лицо — холодное, колючее. Маска. Та самая, которую она надевает, когда не хочет показывать, что у неё внутри. Но я вижу, что ей грустно. Её глаза — красные, опухшие — она опять плакала. Мне хочется подойти, обнять, прижать к себе, прошептать на ухо: «Всё решено. Ты остаёшься. Навсегда». Но нельзя. Не здесь. Не при всех.

Она проходит мимо, даже не взглянув в мою сторону. Только чуть заметно замедляет шаг, когда поравнялась со мной. Только на секунду. Потом — дальше. Исчезает за поворотом.

Димка смотрит ей вслед.

— Вот Анька, — говорит он. Голос — задумчивый, почти мечтательный. — Суперская девчонка. Умная, красивая, с характером. Жаль, что вы не поладили.

— Она психованная, — бросаю я. — Тебе не надо такое.

— А я люблю таких, — Димка улыбается. — С характером. С огоньком. С ней не соскучишься. Она не будет молчать, когда что-то не так. Она будет спорить, доказывать, кусаться. И когда она улыбнётся — это будет стоить всех её истерик.

Он поворачивается ко мне. Смотрит в глаза.

— Слушай, Вань, — говорит. — Ты ж на неё не претендуешь, да? Ты сказал — она тебе не нужна. Может, я попробую? Замутить с ней?

У меня внутри всё закипает.

Кулаки сжимаются сами. Я чувствую, как желваки играют на скулах, как челюсть сводит — так, что зубы скрипят. В груди — жар. Ревность. Глупая, дикая, нелогичная ревность. Я знаю, что она никуда не денется. Знаю, что она любит меня. Знаю, что Дима — не её тип. Но всё равно. Как будто кто-то трогает моё. Как будто кто-то протягивает руки к тому, что принадлежит только мне.

— Она не в твоём вкусе, — говорю я ровно, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Она слишком... острая. Ты не справишься.

— А я люблю острых, — он встаёт, поправляет рюкзак, одёргивает куртку. Улыбается — своей дурацкой, доброй улыбкой. — Ладно, бывай. Пойду, попробую.

Я смотрю, как он выдыхает — глубоко, шумно, как перед прыжком в воду.

Поправляет волосы — Димка, который никогда не поправляет волосы.

Сжимает лямки рюкзака.

— Чёрт, — бормочет он. — Волнуюсь как пацан.

Потом набирает воздуха в грудь — я вижу, как его плечи поднимаются.

И идёт.

Туда, где скрылась Аня.

Твёрдо. Решительно.

Я смотрю ему вслед. Сжимаю кулаки. Злюсь. Ревную. Хотя я прекрасно знаю, что будет дальше. Знаю, что через пять минут он вернётся — расстроенный, сбитый с толку, с её колючими словами в голове.

А она — напишет мне. Что-то едкое, смешное. «Твой друг — идиот. Но милый. Я его почти не покалечила».

Я улыбаюсь.

Достаю телефон и жду.