я что-нибудь придумаю
35. Аня
После пар я иду в коридор матфака — нужно забрать домашку у старосты. Внутри всё ещё дрожит после вчерашнего, но я держусь. Маска надета, лицо холодное, никто не должен знать, что у меня внутри — сплошной пожар.
В коридоре — мои однокурсники. Трое парней с первого ряда, те, которые всегда сидят сзади и шушукаются на лекциях. Я их не люблю. Они смотрят на меня — я прохожу мимо, не здороваясь.
— Слышь, Нестерова, — окликает один. Серёжа, кажется. Или Саша. Я не запоминаю их имена. — А правда, что твой сосед байк свой пропил?
Я останавливаюсь.
— Что? — поворачиваюсь к ним.
— Ну, Ванька этот, с которым ты дерёшься каждое утро, — второй парень, с противной улыбкой, пожимает плечами. — Раньше на байке гонял, а сейчас пешком ходит. Мы видели. Говорят, в карты проиграл. Или пропил.
— А ещё говорят, он у какого-то барыги в долгах, — добавляет третий. — И байк забрали за неуплату.
Я смотрю на них. На их самодовольные лица, на их дешёвые кроссовки, на их руки, которые никогда не таскали мешки с цементом. Мне хочется ударить их. Всех. По очереди.
— Вы ничего не знаете, — говорю я. Голос — ровный, холодный. Как лёд.
— А ты знаешь? — усмехается первый. — Вы же вроде как враги. Должна радоваться, что он без байка остался.
— Во-первых, он мне не враг, — я делаю шаг к ним. — Он просто человек, который не лезет в чужие дела. В отличие от некоторых.
Они переглядываются.
— А во-вторых, — продолжаю я, — его байк украли. Вместе с документами. Он написал заявление в полицию, но пока ничего не нашли. И он не пьёт, не играет в карты и не должен никому ни копейки. Понятно?
Они молчат. Смотрят на меня с удивлением.
— Чего ты за него вступаешься? — спрашивает второй. — Ты же его терпеть не можешь.
— Я не люблю слухи, — говорю я. — И не люблю, когда люди говорят то, чего не знают. Он... нормальный парень. А вы... вы просто завидуете, потому что у вас ничего этого нет.
Первый открывает рот, хочет что-то сказать, но я перебиваю.
— И да, — я смотрю на него в упор. — Если я ещё раз услышу, что вы распускаете слухи про него — я пойду к декану. И расскажу, кто на прошлой неделе списывал на экзамене по матанализу. У меня есть доказательства.
Они бледнеют. Молчат. Правильно, мрази.
— Вопросы? — спрашиваю я.
— Нет, — бормочет первый.
— Свободны, — говорю я, самодовольно улыбаясь.
Они уходят — быстро, не оглядываясь. Я стою в коридоре одна. Руки дрожат. Не от страха — от злости. Как они смеют? Как они смеют говорить о нём, ничего не зная?
Я достаю телефон, чтобы написать ему.
«Я только что защитила твою честь перед своими однокурсниками. Они думали, что ты пропил байк».
Ответ приходит через минуту.
«Ты серьёзно?»
«Абсолютно. Я сказала, что байк украли».
«Ты могла просто пройти мимо».
«Могла. Но не прошла».
«Зачем?»
«Потому что я не люблю слухи. И потому что ты не заслуживаешь, чтобы о тебе так говорили».
«Спасибо».
«Не за что, ужин с тебя».
«Договорились)».
Я убираю телефон, и улыбаясь иду за домашкой.
Вечером я возвращаюсь в общагу. День был длинным — пары, библиотека, разговор с однокурсниками, который выжал из меня все силы. Я хочу только одного — упасть в его объятия, уткнуться носом в его футболку, почувствовать его руки на своей спине. И забыть обо всём хотя бы на час.
Я захожу в здание общежития. Валентина Павловна сидит на своём месте, пьёт чай из кружки с надписью «Лучшая бабушка». Но когда замечает меня, отставляет кружку.
— Аня! — говорит она. Голос — бодрый, почти радостный. — А я тебя как раз жду.
— Что-то случилось? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри поднимается тревога.
— Случилось хорошее, — она достаёт из ящика ключ. — Твою комнату починили. Всё высохло, стены покрасили, мебель новую поставили. Можешь возвращаться хоть сегодня.
Я смотрю на ключ. Жёлтый, блестящий, с номером комнаты — той самой, в которой я жила до потопа. Той самой, откуда я сбежала к нему.
Нет... Почему именно сейчас?
— Аня? — Валентина Павловна смотрит на меня с недоумением. — Ты не рада?
— Рада, — говорю я. Голос — чужой, далёкий. Я заставляю себя улыбнуться. — Конечно, рада. Я очень ждала. Спасибо большое.
— Тогда забирай ключ, — она протягивает его мне. — И вещи можешь сегодня перетащить, я помогу.
— Спасибо, — повторяю я. Беру ключ. Он холодный, тяжёлый, чужой. — Я завтра, наверное, этим займусь. Сегодня уже поздно.
— Как хочешь, — кивает Валентина Павловна. — Поздравляю с новосельем, Аня.
— Спасибо, — в третий раз говорю я, но уже тише.
Я иду к лифту, сжимаю в кулаке ключ. Так сильно, что металл впивается в ладонь.
Открываю дверь, пока что, нашего с Ваней жилья.
Темно. Его нет — ещё на работе. Я захожу в свою комнату — ту, где прожила почти месяц. Где мы ругались, мирились, целовались, спали в обнимку.
Я сажусь на кровать. Оглядываюсь.
Вот стена, к которой он прижал меня в первый раз. Моя спина ударилась о холодную штукатурку, его руки держали мои запястья над головой, его зелёные глаза смотрели в мои. «Повтори», — сказал он тогда. «Ты козёл», — ответила я. А потом он поцеловал меня. Впервые. И мир перевернулся.
Вот порог — я тащила его, когда он вырубился после смены грузчиком. Он был тяжёлый, мёртвый, пахнущий потом и усталостью. Я волокла его по коридору, ругалась сквозь зубы, а потом он схватил меня за руку и прошептал: «Не уходи». И я не ушла.
Вот ванная — за этой дверью висели мои красные стринги на батарее. Я повесила их специально, чтобы он бесился. И он бесился. Орал, требовал убрать, а я стояла в дверях и улыбалась. «Померять хочешь?» — спросила я тогда. А он покраснел, как помидор.
Вот его комната — за той стеной. Там мы лежали ночью, когда была гроза. Я пришла к нему, потому что боялась, а он обнял меня и не отпускал до утра. Там мы впервые поцеловались по-настоящему — не в коридоре, не в лифте, а в тишине, под шум дождя.
Вот эта кровать — на ней у нас был секс в первый раз. Я помню каждую секунду. Его руки, его губы, его голос: «Ты уверена?». Моё «да». Его дыхание, смешанное с моим. Мои пальцы в его волосах. Его шепот: «Я люблю тебя». Моё молчание, потому что я боялась сказать в ответ. А потом сказала. И не пожалела.
Я не хочу уходить.
Слёзы текут сами. Я не могу их остановить. Закрываю лицо руками, плачу — тихо, чтобы никто не слышал. Всхлипываю, как ребёнок, который потерял что-то важное. Хотя ничего ещё не потеряла.
— Аня? — голос из коридора. Ваня.
Я не отвечаю. Не могу. Горло сжато.
— Ань, ты где? — он заходит в мою комнату. Видит меня — сидящую на кровати, мокрую от слёз, с ключом в руке. — Что случилось?
Он садится рядом. Берёт меня за руки.
— Ваня, — всхлипываю я. — Комнату починили. Я должна уехать.
Он смотрит на ключ. Потом на меня.
— Ну, — говорит он тихо. — Ты же ждала этого.
— Я не хочу! — вырывается у меня. Я ударяю его кулаком в грудь — слабо, отчаянно. — Я не хочу уходить! Я хочу быть здесь! С тобой! Я хочу готовить тебе завтрак, обнимать тебя, засыпать с тобой!
— Тише, тише, — он обнимает меня, прижимает к себе. — Ну чего ты, истеричка? Просто будешь жить в другой комнате, в женском блоке. Мы также можем видеться.
— Нет, — мотаю я головой. — Не также. Я не смогу зайти к тебе посреди ночи, если мне страшно. Не смогу почистить зубы, пока ты моешься в душе. Не смогу украсть твою футболку, чтобы спать в ней.
— Украсть? — он усмехается. — Так вот куда делась моя любимая футболка!
— Ваня, я серьёзно! — я поднимаю голову, смотрю на него. — Я не хочу уходить. Я хочу быть с тобой. Каждую минуту. Каждый день. Я хочу просыпаться и видеть твоё лицо. Хочу ссориться с тобой из-за грязной посуды. Хочу вешать свои стринги на батарею, чтобы ты бесился. Хочу тащить тебя в кровать, когда ты вырубаешься после смены. Хочу, чтобы ты прижимал меня к этой стене и целовал, пока у меня не подкашиваются колени.
Он смотрит на меня. Долго. Затем кладет ладонь мне на щеку, большим пальцем убирает слезы.
— Я что-нибудь придумаю, — говорит он.
— Что?
— Не знаю пока, — он снова вытирает слёзы с моих щёк. — Но я что-нибудь придумаю. Обещаю.
— Ты не можешь обещать то, что от тебя не зависит, — шепчу я.
— Могу, — он целует меня в лоб. — Потому что я не хочу, чтобы ты уходила. Так же сильно, как ты.
— Правда?
— Правда, — он сжимает мои руки. — А теперь перестань плакать. А то я подумаю, что ты меня не любишь.
— Глупый, — я шмыгаю носом. — Я люблю тебя. Даже когда ты козёл.
— А я люблю тебя, — он улыбается. — Даже когда ты плачешь по пустякам.
Я утыкаюсь лицом в его грудь. Слышу, как бьётся его сердце — ровно, спокойно. Моё постепенно успокаивается, бьется в такт с его.
— Ваня, — говорю я.
— Ммм?
— Ты правда что-нибудь придумаешь?
— Правда, — он гладит меня по спине. — А теперь идём есть. Я голодный.
— Я тоже, — шепчу я.
Мы идём на кухню. Он разогревает ужин, пока я накрываю на стол. Как всегда. Как будто ничего не изменилось. Как будто завтра я не уйду.
Но я знаю — уйду. И мы ничего не можем с этим сделать.
Остаётся только верить, что он что-то придумает.