Терпи, соседка // deepins

34. Ваня

Мы едим холодную курицу и остывший рис, и я смотрю на неё — на её красные глаза, на рану на шее, на дрожащие пальцы, которые сжимают вилку. Она уже не плачет, но я вижу, что внутри неё всё ещё трясётся. Как и внутри меня.

Мы молчим, потому что после всего этого нам обоим нужно время, чтобы прийти в себя.

— Вань, — говорит она вдруг, не поднимая головы, видимо, чтобы хоть как-то заполнить пустоту. — Ты так и не рассказал, что там случилось. На работе.

Я откладываю вилку, поднимаю глаза на окно — там темно и дождливо. Погода прекрасно описывает наше состояние сейчас.

— Отец, — говорю я, всё ещё смотря на окно. — Оказалось, что он владелец того склада.

Она поднимает голову и я перевожу взгляд на неё, она смотрит — удивлённо, испуганно, сочувственно.

— Что? — переспрашивает. — Твой... отец?..

— Да, — я провожу рукой по лицу. Усталость давит на плечи, как бетонная плита. — Он меня туда заманил. Переплатил в пять раз, специально, чтобы я зашёл к нему.

— И ты зашёл, — тихо говорит она.

— Зашёл, — киваю. — И увидел его. Сидит в этом кожаном кресле, в дорогой рубашке. Смотрит на меня своими глазами. Зелёными. Как у меня.

— Что он сказал?

— Сказал, что хочет помочь, — я усмехаюсь. Горько, зло. — Что хочет быть частью моей жизни.

— А ты?

— А я сказал, что если он хочет помочь — пусть оплатит маме лечение. Полностью. Клинику, врачей, всё. — я сжимаю кружку. — Сказал, что тогда, может быть, я смогу его уважать. Не раньше.

— И что он?

— Сказал «хорошо». — я пожимаю плечами. — Посмотрим.

Она молчит. Долго. Потом протягивает руку через стол и накрывает мою ладонь своей.

— Ты молодец, — говорит. — Что не взял его деньги. Что не продался.

— А что мне было делать? — я смотрю на наши руки. Её пальцы — тонкие, холодные. Мои — грубые, в мозолях. — Взять его деньги — значит признать, что он имеет право на меня. А я не хочу, чтобы он так думал.

— Знаю, — она сжимает мои пальцы. — Ты сильный, Ваня. Сильнее, чем думаешь.

— А ты? — я смотрю на неё. — Ты чуть не дала зарезать себя.

— Зато он ушёл, — она улыбается. — И байк твой забрал. Дурак.

— Мы вернём байк, — говорю я. — Обязательно вернём.

— Знаю, — она кивает.

—

После ужина мы идём в мою комнату. Ложимся на кровать — я на спину, а она свернулась калачиком у меня на груди. Я глажу её по волосам, она водит пальцем по моей футболке — выводит какие-то узоры, круги, линии.

— Что будем делать дальше? — спрашивает она тихо.

— Не знаю, — говорю я честно. — Работать. Учиться. Жить.

— А Влад?

— А Влада мы не боимся, — я сжимаю её плечо. — Если он вернётся — мы готовы.

— Ты готов, — она поднимает голову, смотрит на меня. — А я, если честно, нет. Я боюсь, Ваня. Каждый раз, когда открывается дверь, я думаю — это он. Каждый раз, когда темнеет — я вспоминаю нож у горла.

— Пройдёт, — говорю я. — Не сразу, но пройдёт. Я же рядом.

— А если тебя не будет рядом? — шепчет она.

— Тогда ты справишься сама, — я смотрю ей в глаза. — Ты сильная. Самая сильная из всех, кого я знаю. Ты справишься с чем угодно. Даже с ним.

— Ты правда так думаешь?

— Правда, — я целую её в лоб. — А теперь спи. Завтра новый день.

Она вздыхает, но закрывает глаза. Я продолжаю гладить её по волосам — медленно, успокаивающе. Её дыхание становится ровным, глубоким. Она засыпает.

Я смотрю в потолок. Думаю об отце. О Владе. О деньгах, которых нет. О байке, который теперь у врага.

—

Всю неделю я работаю как проклятый.

Не у отца. Нет. Ни за что. Я нашёл другую подработку — стройка, разнорабочим. Платят мало — тысяча рублей за смену. Но зато это мои деньги. Не его. Не купленные. Не подаренные. Мои.

Я таскаю мешки с цементом, копаю траншеи, мешаю раствор. Спина болит, руки стёрты до мозолей, лицо обветрено. Но я не жалуюсь. Я сам выбрал этот путь.

Вечером прихожу домой — уставший, грязный, злой. Аня готовит ужин. Мы едим молча. Потом я иду в душ, отмываю цементную пыль, залезаю под горячую воду и стою, пока не станет плохо от температуры воды.

Потом — к ней. Или ко мне. Мы ложимся, обнимаемся, говорим о всякой ерунде — о парах, о преподавателях, о том, что купить на ужин завтра. Не говорим о Владе. Не говорим об отце. Не говорим о деньгах.

Это наше время. Наше убежище.

—

Пятница. Вечер. Я сижу на кухне, пью чай, смотрю в окно. За стеклом — темнота, холодный ветер, голые ветки тополей. Аня у себя — делает домашку по матстатистике, сказала, что придёт через полчаса.

Телефон вибрирует. Мама.

— Алло, мам, — говорю я.

— Сынок, — голос у неё странный. Дрожащий. Счастливый и испуганный одновременно. — Сынок, мне сегодня звонили из клиники. Сказали, что кто-то оплатил моё лечение. Полностью. Всё! И томографию, и консультации, и операцию, если понадобится. Завтра я ложусь туда.

Я замираю.

— Что? — переспрашиваю. — Кто оплатил?

— Не знаю, — она всхлипывает. — Сказали, анонимно. Ты? Ты оплатил? Откуда такие деньги, сынок?

Я смотрю в окно. На чёрное небо. На голые ветки. На свои руки — они дрожат.

Отец. Это он. Кто же ещё.

— Нет, мам, — говорю я. — Не я. Но... неважно. Главное — ты будешь здорова.

— Сынок, — она плачет. — Я так боюсь. Вдруг что-то пойдёт не так? Вдруг...

— Всё будет хорошо, мам, — перебиваю я. — Ты сильная. Ты справишься.

— А ты? — она всхлипывает. — Ты один там. Без меня.

— Я не один, мам, — я смотрю в сторону её комнаты. — У меня есть... есть люди, которые меня поддерживают.

— Девушка? — она перестаёт плакать. В голосе — любопытство.

— Может быть, — улыбаюсь я. — Расскажу, когда приеду.

— Хорошо, сынок. Я люблю тебя.

— И я тебя, мам.

Я сбрасываю звонок. Телефон падает на стол. Я сижу, смотрю в стену. Внутри — всё перепуталось. Счастье за маму. Злость на отца. Страх — что вдруг не получится, что поздно, что...

Слёзы текут сами. Я не могу их остановить. Я плачу — тихо, беззвучно, закрыв лицо руками. Плечи трясутся. Я ненавижу себя за это — за слабость, за то, что не могу сдержаться. Но слёзы не слушаются.

— Ваня? — голос Ани. Она вышла из комнаты, услышала? Или просто почувствовала? Она подходит, садится рядом на пол, заглядывает в лицо. — Что случилось? Ты плачешь?

— Всё хорошо, — вытираю я слёзы. — Мама позвонила. Ей оплатили лечение. Полностью. Завтра ложится в клинику.

— Это же отлично! — она берёт меня за руки. — Почему ты плачешь?

— Потому что это он, — я смотрю на неё. — Отец. Он оплатил. А я... я не знаю, что теперь делать. Как смотреть на него, как думать о нём? Я ненавижу его. Но он спас маму.

— Он не спас, — тихо говорит она. — Он заплатил. Это разные вещи. Спасёшь — когда будешь рядом. Когда поможешь встать с постели. Когда подержишь за руку. Деньги — это не спасение, это просто ресурс.

— Но без них она бы...

— Без них она бы боролась, — перебивает она. — И ты бы боролся. И вы бы справились. Потому что вы сильные. А он... он просто облегчил путь. Не больше.

Я смотрю на неё. На её тёмные глаза, на её спокойное лицо, на её руки, которые сжимают мои.

— Откуда ты такая умная? — спрашиваю я.

— Я не умная, — она улыбается. — Я просто люблю тебя.

— Я тебя тоже люблю, — я притягиваю её к себе, обнимаю. Глажу по волосам, а она прижимается щекой к моей груди.

— Всё будет хорошо, — шепчет она.